Тень От Огня

ГЛАВА 24. СОВЕТ В ОСАЖДЕННОЙ КРЕПОСТИ

Дверь в кабинет захлопнулась за ним с таким звуком, будто это крышка гроба. Воздух внутри был спертым, пропитанным его отчаянием и их ожиданием. Ильза стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник так, что костяшки побелели. В кресле, как древний страж, сидел Келлер. Он не смотрел на Рихарда — он впитывал его состояние, читая поражение по скованным плечам, по неестественной бледности.

Рихард не сказал ни слова. Он срывающимся движением сорвал с себя китель, швырнул его на диван и, тяжело дыша, уперся руками в стол. Голова гудела.

— Дорн, — это имя вырвалось у него хрипло, как плевок. — Из аппарата Гиммлера. Кадровый аудит. Приехал не стрелять... приехал хоронить. Меня. Тебя. Всех.

Он выдавил из себя отчет, сбивчивый, обрывистый. Каждое слово обжигало горло. Ультиматум. Отстранение. Приговор.

Ильза резко обернулась. Ее лицо было маской, но губы подрагивали.
— Значит, так... — ее голос дрогнул, и она с силой сглотнула, заставляя себя взять под контроль. — Значит, не ждем. Они не будут стрелять... они засыпят нас бумагами. Завалят отчетами. Заставят оправдываться за каждый гвоздь... и найдут тот, который криво забит.

— А ее? — Келлер произнес это тихо, но его хриплый голос прорезал тишину, как нож. Он смотрел на Ильзу, и в его старых глазах была не просто солдатская преданность, а тяжелая, почти отеческая боль.

— Первой, — Рихард с силой провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя усталость и страх. — Я — брак. Она — угроза. Процедура, черт возьми, процедура!

Он с силой ударил кулаком по столу. Звонко зазвенели стеклянные пресс-папье. Это был жест отчаяния, а не силы.

Келлер медленно поднялся. Его тень, огромная и сгорбленная, легла на стену.
— Значит, ломаем их правила. Сейчас. Пока они не заперли нас в этой бумажной клетке.

Ильза подошла к столу, ее движения были резкими, птичьими.
— Они пойдут по самому больному... — ее взгляд, полный муки и ярости, впился в Рихарда. — По Элис. Твоя сестра... они не тронут ее. Но ее муж... его прошлое... они найдут, к чему прицепиться. Раздавят их тихо, методично... чтобы сломать тебя.

Элис. Образ сестры, ее светлые волосы, ее смех — единственное, что осталось от другой жизни, — пронзил его, остро и болезненно. Он зажмурился, отгоняя слабость. Не сейчас. Не им.

— Что предлагаешь? — его собственный голос прозвучал чужим, полным безнадежной усталости. — Бежать? Сдаться?

— Ты пойдешь к Бруннеру! — выкрикнула Ильза, и в ее голосе впервые прорвалась неподдельная, животная ярость. — Сейчас же! Ты напомнишь этой разжиревшей свинье, что Дорн пришел не ко мне! Он пришел в ЕГО дом! Унижает ЕГО власть! Ты был его гордостью... а теперь стал его позором! Дай ему выход!

— Какой, к черту, выход?! — Рихард резко выпрямился, его глаза горели. — Они вынесли приговор!

— Ты уйдешь сам! — она вскрикнула, перебивая его. — В штрафную роту! Добровольно! Но не как провинившийся щенок... как его тайное оружие! Как его грязные руки! Ты будешь делать там то, за что не возьмутся его штабные крысы! Ты вернешь ему его славу, пока Дорн будет пытаться его уничтожить!

Воздух сгустился. Рихард смотрел на нее, и до него наконец доходил чудовищный смысл ее слов.

— А ты? — прошептал он, и в этом шепоте был леденящий ужас. — Что я должен сказать о тебе?

Ильза замерла. Вся ее ярость схлынула, обнажив пустоту и холодный, безжалостный расчет. Она медленно выпрямилась, став снова «фрау фон Хаггер».

— Ты скажешь... что я требую слишком много. Что я стала опасной. Неудобной. — ее голос был ровным, но каждый звук давался ей ценой нечеловеческого усилия. — Ты скажешь, что готов от меня... избавиться. Передать ее ему. В качестве жеста доброй воли. Это купит его доверие. Это спасет тебя.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Келлер, стоявший в стороне, смотрел на пол, его лицо было каменным. Он понимал. Он всегда понимал цену их выживания.

— Он не поверит, что ты просто так отдашь свою правую руку, — прохрипел фельдфебель, не поднимая глаз.

— Он и не должен верить в «просто так»! — голос Ильзы снова сорвался, в нем зазвенели истеричные нотки, которые она тут же подавила. — Он должен увидеть в тебе не человека... а машину! Холодную, расчетливую машину, которая жертвует деталью ради сохранения механизма! Он должен испугаться тебя! Испугаться и... захотеть оставить себе такое оружие!

Рихард смотрел на нее, и ему казалось, что сердце разорвется на части. Он видел, как она старается держаться, как дрожат ее пальцы, спрятанные в складках платья. Эта женщина, его сообщница, его единственный союзник в аду, предлагала ему свое уничтожение в качестве тактического хода. И самый ужас заключался в том, что его разум, уже отравленный годами подобных расчетов, молниеносно оценил план и выдал вердикт: «Стратегически верно. Единственный шанс». Эта внутренняя, безжалостная логика была страшнее любой внешней угрозы.

— Они догадываются о нас... но не знают, — он говорил, глядя в ее глаза, пытаясь найти в них хоть что-то, кроме льда. — Если Дорн поймет... что ты для меня... он не убьет нас. Он будет мучить. Заставит выбирать. Между тобой и Элис. Между тобой и...

— Значит, он не должен ПОНЯТЬ! — она крикнула это, и в ее глазах стояли слезы, которые не проливались. — Ты должен ОБМАНУТЬ его! Ты должен обмануть Бруннера! И ты должен обмануть... — ее голос сломался, — ...меня. Чтобы я поверила, что это всего лишь ход. Чтобы... чтобы не было так страшно.