Тень От Огня

ГЛАВА 26. ПОСЛЕДНИЙ УЖИН.

Воздух в его резиденции был другим. Не канцелярской пылью, не запахом оружейной смазки и страха, а чем-то тяжелым и неподвижным, как вода в заброшенном колодце. Рихард стоял посреди гостиной, не в силах заставить себя двинуться, снять китель, сделать хоть что-то. Слова Дорна все еще висели в комнате, невидимым, ядовитым туманом. «Кадровый аудит... Приехал хоронить».

Из кухни донесся звук — негромкий, бытовой, оттого казавшийся кощунственным. Шипение масла на сковороде. Он пошел на этот звук, как лунатик.

Ильза стояла у плиты. Спиной к нему. На ней не было безупречного костюма, только его старый, слишком широкий для нее халат. В руке она сжимала сковородку, и ее поза, обычно такая собранная и выверенная, была неестественной, напряженной. Она пыталась что-то жарить. Яичницу? Картошку? Было неважно. Важен был сам факт: фрау фон Хаггер, летописец падения, архитектор его новой души, стояла и готовила убогий ужин, как простая домохозяйка. Это зрелище было страшнее любого допроса в гестапо.

Она почувствовала его взгляд и обернулась. Ее лицо было чистым от косметики, уставшим и удивительно молодым. Вокруг глаз легла паутинка морщинок, которые она так тщательно скрывала.

— Я не умею, — сказала она просто, и в ее голосе не было ни кокетства, ни раздражения. Констатация факта. — У нас дома всегда была прислуга.

Рихард молча подошел, взял у нее из рук сковородку. Яичница на дне была обугленной по краям и сыроватой в середине. Он выключил плиту, поставил сковороду на стол. Они стояли друг напротив друга в тесной кухне, и между ними лежала эта неудавшаяся еда, как символ всей их неудавшейся попытки создать хоть каплю нормальности в невыносимом мире.

— Не важно, — сказал он.

Он налил два бокала коньяка. Не дорогого, а того, солдатского, что пил с Келлером. Они сели за кухонный стол. Ели молча. Он — механически, она — ковыряя вилкой в своей порции, отодвигая подгорелые куски. Звук вилки о фаянс был громче любого взрыва.

— Знаешь, — она сказала вдруг, не поднимая глаз от тарелки, и голос ее прозвучал тихо и отрешенно, — а я в детстве мечтала стать пианисткой.

Слова повисли в воздухе, странные и неуместные, как тропический цветок, выросший на помойке.

Рихард замер, бокал на полпути ко рту. Он посмотрел на ее руки. Длинные, тонкие пальцы, которые так уверенно держали карандаш, выписывая ядовитые строчки, которые сжимались в кулак от ярости или впивались в его спину в порыве страсти. Он попытался представить эти пальцы скользящими по клавишам рояля, извлекающими не диссонанс разрушения, а гармонию Бетховена или Моцарта. У него не получилось. Образ не складывался. Эти руки были созданы для иного.

— Почему не стала? — спросил он, и его собственный голос показался ему хриплым.

— Отец сказал, что это недостойно. Фрейлейн из хорошей семьи не развлекает публику. Ее предназначение — влиять на умы. Создавать историю. Или, на худой конец, выйти замуж за того, кто ее создает. — Она подняла на него взгляд, и в ее глазах стояла не печаль, а пустота, еще более страшная. — Так что я... влияю. Пианино в гостиной стояло закрытым до самого конца. Потом его продали. За долги.

Она отпила коньяку, поморщилась от его грубости, но сделала еще один глоток.

— А ты? — спросила она. — О чем ты мечтал, Рихард? До того, как все это... — она сделала неопределенный жест рукой, охватывающий и кухню, и Варшаву, и всю войну.

Он откинулся на спинку стула. О чем он мечтал? Образы всплывали из глубины, туманные и чужие, как фотографии незнакомого человека.

— Не помню, — честно сказал он. — Кадетская школа. Училище. Война. Потом снова война. Не было времени на мечты. Были только... цели. Стать хорошим офицером. Выжить. Получить следующее звание. — Он посмотрел на свои руки, лежавшие на столе. Руки солдата. — Кажется, я всегда был тем, кем стал.

Она покачала головой.

— Нет. Ты был другим. Я читала твое первое досье. «Офицер старой прусской школы». Это означало — с понятием о чести. Слабость, которую нужно было выжечь.

— И ты преуспела, — усмехнулся он беззвучно.

— Да, — ее согласие прозвучало горько. — Преуспела.

Они допили коньяк в тишине. Эта тишина была не неловкой, а насыщенной, полной невысказанного прощания. Они сидели не как сообщники, сколотившие преступный синдикат, а как два крайне уставших человека, которые вдруг обнаружили, что за всем их расчетом, цинизмом и игрой скрывалась простая, человеческая потребность в тишине и другом человеке рядом.

Она встала первая, отнесла свою нетронутую тарелку к раковине.

— Завтра, — сказала она, уже стоя в дверном проеме, снова становясь «фрау фон Хаггер», но сейчас это получалось у нее с трудом, — все начнется.

— Да, — согласился он. — Все начнется.

Когда она ушла в спальню, Рихард еще долго сидел за столом, глядя на два пустых бокала и две тарелки с остывшими, неудавшимися попытками. Этот ужин был их последним причастием — они вкусили не хлеб и вино, а пепел несбывшихся жизней и горечь прощания с призраком того, чего у них не было и никогда уже не будет. И самое страшное заключалось в том, что они оба это понимали.