Тень От Огня

ГЛАВА 28. ПУСТОТА ВЕРДЕНА.

Грузовик, пыхтя, тащился по разбитой дороге. Рихард сидел на жесткой деревянной лавке, спиной к кабине, и смотрел, как Варшава медленно уползает за горизонт, превращаясь в грязное серое пятно под низким небом. Не город — воспоминание. Призрак.

Воздух в кузове был густым и спертым, пах лошадиным потом, бензином и страхом десятков чужих тел. Штрафники. Он был одним из них. Офицерского угла для него не было. Только общая скамья, общая участь.

Келлер устроился напротив, прислонив голову к брезентовому тенту. Его глаза были закрыты, но Рихард знал — старый фельдфебель не спит. Он просто экономит силы, как всегда.

Тело Рихарда гудело от усталости, но сон не шел. За веками стояла не тьма, а огонь. Не сегодняшний, а тот, давний. Огонь Вердена.

Верден. Февраль 1916.

Не холод, не мороз. Влажная, пронизывающая до костей стужа. Она въедалась в шинель, в кожу, в легкие. Воздух был густым, как бульон, сваренный из вонючего иприта, разложившихся тел и влажной глины.

Он, лейтенант Бернард, восемнадцатилетний мальчик с горящими от бессонницы и страха глазами, сидел на ящике из-под снарядов в низкой, тесной землянке. Потолок подпирало кривым бревном, с которого сочилась вода, падая ему на колени ровными, назойливыми каплями. Он пытался писать письмо сестре, Элис. В Потсдаме сейчас, наверное, падает мягкий, чистый снег. Он пытался описать это, но из-под пера выходило только: «Все хорошо. Погода стоит холодная...»

Резкий, воющий звук, от которого сжимается все внутри. Не общий гул канонады, а личный, персональный свист, растущий в ушах до невыносимого визга.

— Ложись!

Чей-то хриплый крик, и его с силой швырнули на грязный пол землянки. Он глотнул ртом вонючую жижу, а над головой с оглушительным ревом рухнул мир. Грохот. Давление, вышибающее воздух из легких. Темнота, пыль, звон в ушах.

Когда сознание вернулось, он лежал, приваленный чем-то тяжелым и мокрым. В нос ударил медный, сладковатый запах свежей крови, смешанный с землей. Он попытался пошевелиться — не мог. Паника, острая и животная, сжала горло.

И тут тяжесть с него сняли. Сильные, цепкие руки впились в его шинель, оттащили в сторону. Он увидел лицо. Унтер-офицер Келлер. Не старый еще, но с такими же выцветшими, все понимающими глазами.

— Цел, герр лейтенант? — его голос был хриплым, но спокойным, будто он спрашивал о погоде.

Рихард, не в силах вымолвить слово, лишь кивнул, сглотнув ком грязи и страха в горле. Он посмотрел на то, что его придавило. Это был ефрейтор Мюллер. Весельчак, который утром делился с ним хлебом. От Мюллера осталась только половина. Верхняя. Его застывшие глаза смотрели в глиняный потолок землянки с тупым удивлением.

Келлер, не глядя на останки, взял плащ-палатку и накрыл их.

— Первый близкий, — равнодушно констатировал он. — Теперь привыкнете. Дышать можете?

Рихард снова кивнул. Его руки мелко дрожали, и он с ненавистью смотрел на них, пытаясь заставить замолчать. Он ждал упрека, насмешки за свою слабость.

Но Келлер просто достал из кармана смятую папиросу, сунул ее в рот Рихарду, потом другую себе. Щелчок зажигалки осветил на мгновение его обветренное, усталое лицо.

— Курите, герр лейтенант, — сказал он, прикуривая сначала Рихарду, потом себе. — И не смотрите на руки. У всех они трясутся. Главное — чтобы ноги держали. Когда пойдем в контратаку.

Он затянулся, и дым смешался с пылью и гарью в зловещем танце.

— А на письме домой можете написать, — хрипло добавил Келлер, — что храбро держались под огнем. Это всегда хорошо смотрится.

Назад в реальность его вернул толчок. Грузовик резко затормозил, все пассажиры дружно полетели вперед. Кто-то выругался. Они стояли на каком-то перекрестке, пропуская колонну танков.

Рихард медленно повертел в пальцах воображаемую папиросу. Тот же фокус, что и тогда. Только теперь не было ни паники, ни страха. Была лишь знакомая, как родной шрам, пустота. Та самая, что поселилась в нем в Вердене и с которой он так и не расстался.

Он посмотрел на Келлера. Тот открыл глаза, словно почувствовал его взгляд. Их глаза встретились — выгоревшие глаза старика и пустые глаза того, кого он когда-то спас из-под обломков землянки.

Никаких слов не потребовалось. Все уже было сказано двадцать лет назад, в грязи и крови, под завывание верденских шрапнелей. Они снова были в окопе. Только на этот раз окопом была вся война, вся их жизнь, вся эпоха, не оставившая для них места вне своих окровавленных брустверов. И отступать из него было некуда. Да и незачем.