Тень под моей вуалью

Глава 6: Проклятие, принявшее человеческий облик

Дорога на юг начинается не с моста – с молчания. Оно идет рядом со мной, как вторая тень. Конвой выстроился впереди и позади меня, но я вижу: они держат дистанцию. В их выправке больше нет ленивой самоуверенности.

Они боятся меня. Боятся того, что увидели.

Я спускаюсь на южный берег. Пламя их факелов колышется и гаснет одно за другим, когда я прохожу мимо. Все смотрят на меня. В глазах солдат – не вопрос, а немое обвинение.

Я вижу страх, смешанный с суеверным ужасом, и это кажется мне справедливым и единственно верным. Я не жду от них понимания, ведь я и сама еще не до конца осознаю, что именно произошло там, на ледяном стыке двух миров.

Я молчу. Мне нечего им сказать, да и незачем.

Прохожу сквозь строй и сажусь в карету. Снаружи доносятся резкие, нервные приказы. Лошади испуганно храпят, колеса с хрустом режут снег. Карета трогается.

Я не смотрю в окно. Я смотрю на свои ладони. Кожа чистая, безупречная, словно на ней не было ни стали, ни крови. Но глубоко внутри я чувствую пульсацию – ритмичную, упрямую. Она бьется в такт дыханию той невидимой тени, которой я теперь принадлежу.

Я закрываю глаза. Страха нет. В этой тишине, ставшей моим новым плащом, я обретаю странный, ледяной покой.

Дорога долгая – не трудная, но выматывающая.

Южане ищут постоялые дворы, шум и тепло очага, будто надеются, что за толстыми стенами и звоном кубков их страх не сможет их отыскать. Они безупречно вежливы: каждый поклон выверен, каждое «ваше высочество» произнесено с нужной долей почтения. Но в их глазах я читаю другое.

Мы терпим вас, пока есть приказ.

И мое любимое: Надеемся, к утру вас не станет.

Но каждое утро я открываю глаза. Встаю, умываюсь ледяной водой, возвращая себе дыхание родного края, и снова выхожу к ним. Сажусь в карету – и дорога продолжается, а их надежды рассыпаются прахом.

Мир за окном меняется.

Белое безмолвие Севера сменяется грязной серостью подтаявшего снега, который вскоре и вовсе исчезает. Могучие сосны отступают, уступая место дубам и оливам.

Юг не прячется за заколоченными ставнями. Здесь все напоказ: белье на веревках, крики детей, споры мужчин у повозок.

Когда мы проезжаем, шум стихает. Люди стекаются к обочинам, и в их любопытстве нет ни капли уважения.

– Зачем нам северная королева? Наши девки и краше, и плодовитее! – летит вслед карете чей-то крик.

Толпа подхватывает, и голоса разливаются по дороге, как прокисшее вино.

– Да какая она королева?! Чужачка, ни земли своей, ни крови нашей!

– Из-за них мой Мартен на Севере сгинул! – выкрикивает женщина, судорожно прижимая к себе ребенка. В ее глазах – неприкрытая, живая ненависть. – Столько наших там полегло, а они девкой откупились!

Прежде чем стража успевает вмешаться, из ее руки летит ком жирной, влажной земли. Он с глухим стуком ударяется о борт кареты, оставляя уродливый темный след прямо под гербом юга.

Охрана реагирует мгновенно. Командир конвоя пришпоривает коня, его жеребец встает боком. Острие его копья опускается, замирая в дюйме от груди женщины.

– Назад! По домам! – рявкает он.

Ребенок заходится в плаче. Мужчина рядом хватает женщину за плечо, встряхивает ее и шипит в самое ухо:

– Тихо, дура, замолкни! Хочешь, чтобы нас в яму посадили за такие слова?

Но она не слышит. Стоит, тяжело дыша, глаза налиты кровью, губы мелко дрожат от невысказанной ярости.

– Верни нам наших детей, северная! – летит ее крик уже в спину уходящему кортежу. – Верни…

Мы оставляем ее позади. Карета катится мимо полей, где чернеют скелеты прошлогодних виноградников, похожие на скрюченные пальцы мертвецов, пытающихся выбраться из земли. Дальше – новые селения, и снова этот невыносимый шум, гам, суета.

Я отворачиваюсь от окна, прижимая пальцы к вискам. Пульсация под кожей становится сильнее, отвечая на это внешнее безумие. После северного безмолвия, где слышно, как падает снег, Юг кажется мне огромным, лихорадочно бьющимся нервом. Шум здесь живет в самой пыли, в тяжелом дыхании толпы.

К столице мы подходим под вечер. Впереди поднимаются тяжелые каменные стены с высокими башнями, над которыми лениво развиваются алые флаги.

Стража грубо разгоняет поток торговых повозок, освобождая нам путь, и мы въезжаем в городские ворота.

Карета движется медленно, зажатая в узких улицах. Бока лошадей блестят от мыльной пены, копыта выбивают дробь по гладкому булыжнику. Я смотрю на этот мир: высокие дома с черепичными крышами, кричаще-яркие ставни, балконы, заваленные скарбом. Повсюду клетки с птицами, глиняные горшки, сохнущее белье – Юг выставляет свою интимность напоказ без малейшего стеснения.

На улицах торгуют всем и сразу: специями, от которых свербит в носу, рыбой, тканями, оружием и доступными женщинами. Запах дешевого вина, навоза, едкого дыма и жареного лука сливается в единое, тошнотворное благоухание. Этот город слишком пестрый, слишком громкий, он словно захлебывается собственным изобилием. Здесь никто не умеет слушать – здесь все кричат, пытаясь перекричать фальшивые мелодии уличных музыкантов и звон кубков в тавернах.