Тень под моей вуалью

Глава 7: Королева без трона

Пир начинается сразу после того, как живописец берется за кисть. Столы выстраивают длинными рядами, застилая их тяжелой парчой. Слуги мечутся, разнося блюда: от дымящегося мяса, пахнущего чесноком и кровью, до приторно-сладкого хлеба. Вино льется рекой, его не жалеют, его плещут через край.

Юг празднует триумф. Я – его живой манифест. Живое доказательство того, что Север пал.

Раут-Илар развалился на троне. На его губах блуждает ленивая улыбка. Он обводит зал взглядом, задерживаясь на мне не дольше, чем на кубке в своей руке.

– За солнце Юга! – говорит он, поднимая бокал. – За Победу!

Зал подхватывает его слова. Люди ликуют. Кубки гремят, сталкиваясь; вино течет по столам, смешиваясь с мясным соком и испариной на разгоряченной коже.

Пир разгорается. Южане смеются громко, открыто. Кто-то бросает кость псу у моих ног, кто-то вытирает лоснящиеся губы о шелковый рукав. Пьяный вельможа поднимает кубок, сально щурясь в мою сторону:

– Красива…

– Красива? – тут же язвит сидящая рядом женщина. – Да посмотри на нее: стоит, будто кость из земли торчит.

– Кожа белая, как у покойницы, – подхватывает другая, прикрываясь веером.

– Может, и вправду покойница, – тянет третья, и по столу пробегает волна смешков.

Раут слушает их и не останавливает. Ему нравится этот шум, это зрелище; нравится, что Юг, уставший от крови, наконец смеется. Он снова наполняет кубок. Вино переливается через край, заливает перстень, темнеет в складках камзола. Он пьет медленно, глядя на меня тяжелым, почти сонным взглядом. Но в этой дремоте – неподвижность охотника перед броском. Он ждет, когда я дрогну. Ждет, когда стыд или холод заставят мои колени подогнуться.

Но я не дрожу. Не опускаю глаз. И не пытаюсь прикрыть наготу.

Я стою так же ровно, как стояла тогда, когда живописец только смешивал краски, а псы топтали мой плащ.

Живописец вдруг замирает. Он смотрит широко раскрытыми глазами на холст, где его кисть, словно подчиняясь неведомой силе, оставила смазанную, угольно-черную тень за моей спиной. Он пытается исправить оплошность, но пальцы не слушаются. Кисть выскальзывает из ладони и падает на пол.

Старик бледнеет. Поднимает взгляд на меня. Смотрит так, словно пытается разглядеть нечто иное, непостижимое, что не может существовать в мире живых, но уже существует на его полотне.

Псы у моих ног вдруг тянут воздух носом; шерсть на их загривках встает дыбом. В следующую секунду они пригибают головы и пожимают хвосты. Их рычание срывается в жалкий сип, будто они боятся собственного голоса.

Раут-Илар замечает это. Он смотрит на меня внимательнее, и я вижу, как на его лице проступает тень замешательства – словно он тоже чувствует, как тепло вина и пламени уступает место чему-то тяжелому и холодному.

Он еще не понимает, почему в этот миг кажется, что мы поменялись местами:

не он наблюдает за пленницей,

теперь я наблюдаю за ним.

Раут раздраженно отмахивается и велит музыкантам играть громче. Скрипки и лютни надрываются. Слуги вносят новые блюда: дичь, истекающую пряным соком, рыбу под золотой коркой. Смех снова затапливает зал, шум возвращает гостям уверенность. Люди пьют, едят, забываются.

И только двое в этом зале хранят молчание.

Живописец, онемевший от ужаса.

И я – потому что вместо меня скоро будет говорить мое проклятие.

Когда мелодия наконец стихает, к моему пьедесталу подходят две служанки. Одна из них, хмуро поправляет сползшую лямку своего платья и бросает:

– Следуйте за нами. Король велел проводить вас в покои.

Меня ведут через анфилады пустых коридоров. Покои, выделенные мне, пугающе просторны. Воздух здесь неподвижен, как в забытой богами часовне. Высокие окна затянуты тонкой тканью, сквозь которую сочится бледный, трупный свет луны. На стенах теснятся выцветшие портреты в тяжелых рамах.

Но главное – здесь повсюду зеркала.

Они расставлены так, чтобы отражать друг друга. В каждом я вижу дрожащее пламя свечи, широкую кровать, и свое отражение. И в каждом стекле кто-то смотрит. Комната полна неподвижных взглядов, следящих за мной из глубины амальгамы.

Я вспоминаю северные слухи: «Раут-Илар боится зеркал. Он не выносит собственного взгляда».

Ложь.

В моих покоях зеркала повсюду.

Служанки бросают на кресло льняную рубаху. Обе стараются не поднимать глаз. Их взгляды скользят по полу, минуя портреты и зеркала, будто они боятся наткнуться на чье-то невидимое присутствие.

– Свободны, – говорю я.

– Как прикажете, ваше высочество, – выдыхают они в унисон и почти бегом исчезают за дверью.

Щелкает замок. Я остаюсь наедине с отражениями.

В купальне пахнет сырым камнем и застоявшейся водой. В мраморной чаше дрожит бледный отсвет свечей. Вода давно остыла, но этот холод мне приятен – он возвращает чувство реальности. Я снимаю жемчужную корону; металл коротко звенит о край чаши, разрезая тишину.