Тень под моей вуалью

Глава 8: Вдова при живом муже

На кухне гремят котлы, и вместе с паром поднимаются слова о северной королеве.

Никто уже не помнит, кто сказал первым: старая прачка, молодая служанка или портниха. Но слово остается, как жирное пятно на дорогой ткани, которое чем сильнее пытаешься стереть, тем шире оно расползается.

Проклята.

– Трижды шла под венец и трижды вдовой оставалась… – бормочет пекарка, не глядя в дежу с тестом. – Подай соль.

Помощница тянется к миске, и та сама собой выскальзывает из влажных пальцев. Соль рассыпается по полу тонким белым слоем.

– Прости, матушка, – шепчет она, бледнея. – Оно само… я лишь коснулась.

Пекарка замирает. Она смотрит на белые хлопья у своих ног и крестится.

– Соль сама не падает… Видать, и вправду – черная метка на ней.

– Язык у тебя длинный, как кочерга, – бросает главный повар, вытирая нож о фартук. – Король наш крепок, как сталь. Никакое проклятие его не возьмет. А ну, за дело. Хлеб сам себя не вымесит.

Пекарка кивает, но глаза ее все равно прикованы к соли на полу.

Голоса затихают – лишь затем, чтобы вспыхнуть в другом углу.

– Все правда. Зять мой в страже служит, он на Перевале был, – раздается голос старшей портнихи. – Своими глазами видел: она ладонь вскрыла, а кровь на землю не пошла. Втянулась обратно в рану.

Иглы в руках замирают… Тишина накрывает собравшихся, как тяжелое, мокрое покрывало.

К полудню запах страха пропитывает дворец – от подвалов до королевских покоев. В каждом коридоре – пересказ пересказа, в каждом лице – настороженный взгляд.

К вечеру, кажется, весь Вархейм заражен этим слухом, словно лихорадкой. Когда зажигают свечи, пламя дрожит и коптит при каждом упоминании северянки. У слуг из рук валится посуда, у гостей проливается вино. Кто-то торопливо шепчет молитву, кто-то плюет через плечо. Певчие зашивают в подклад рукава медные монеты – «на откуп от беды».

Пир тянется, как воск по свечам.

Слуги лезут вон из кожи, кубки полны, столы ломятся от дичи, но руки у всех дрожат. Музыканты рвут струны, пытаясь играть живо, но звук срывается в фальшь – будто сам воздух сопротивляется веселью.

Женщины прячут глаза в бокалах. Мужчины говорят громко. Смеются, но смех выходит судорожным, будто они спешат убедить самих себя, что страха нет. Но страх уже здесь.

Раут-Илар чувствует это кожей.

Обычно он жаден до шума и света, но сегодня блеск золота его раздражает. Юг должен праздновать триумф, а он сидит и слушает, как его подданные боятся собственной пленницы.

Северянка заперта в четырех стенах, – думает он, сжимая подлокотник трона, – а страх по дворцу ходит ее шагами.

Он стучит пальцами по кубку. Раз. Другой. В голосе Раута прорезается резкая, металлическая нота:

– Приведите ее.

Стражники обмениваются взглядами и быстро уходят.

***

Тяжелые створки распахиваются. Охрана входит первой, я – следом.

Я медленно скольжу взглядом по лицам собравшихся южан. Они отводят глаза, вжимают головы в плечи; каждый боится, что мой взор остановится именно на нем.

И только Раут-Илар смотрит прямо, не мигая.

Я стою перед ним босиком на холодном мраморе, в простой льняной рубахе. Единственное, что напоминает о моем сане – жемчужная корона на голове.

Раут отставляет бокал. Медленно поднимается с трона и спускается по ступеням. Встает вплотную, глядя мне в глаза. В его лице нет страха – только холодная необходимость доказать всем присутствующим, что перед ними человек, а не зловещее знамение.

– Я не боюсь проклятий, – бросает он мне в лицо.

– Проклятию все равно, боишься ты его или нет, – отвечаю я.

Мой голос разносится по залу, как треск ломающегося льда.

Зал ахает. Люди застывают, скованные неверием: северная девка осмелилась так говорить с их королем.

Губы Раут-Илара медленно растягиваются в хищной улыбке. Его рука взлетает вверх. Мгновение – и тяжелая ладонь наотмашь опускается на мою щеку.

Кожу пронзает резкая боль. Голова дергается, но я тут же выпрямляюсь и снова впиваюсь взглядом в его глаза.

– Видите! – выкрикивает он, оборачиваясь к притихшему залу и демонстрируя им мою разбитую губу. – Кровь красная, а не черная! Она такая же, как и все вы. Живая. Уязвимая. Север кормит вас сказками, а вы дрожите, как дети.

Он задирает мой подбородок, позволяя придворным разглядеть алую струйку, медленно стекающую по коже.

– Запомните: в моем дворце нет места суеверным бредням, – чеканит он. – А теперь – продолжайте пир. Ешьте! Пейте! Веселитесь!

Он бросает короткий кивок стражникам:

– Заприте ее в темнице. Пусть поспит рядом с крысами. И выдайте ей черную вуаль – вдове, как-никак, подобает ходить в трауре.

Стража приближается, грубо хватая меня за локти. Я не сопротивляюсь. Когда меня уводят, Раут уже не смотрит в мою сторону – он демонстративно возвращается к вину.