Тень под моей вуалью

Глава 9: Кровь – это язык, который понимают даже короли

Тронный зал гудит, как переполненная ярмарка.

Смех, топот, крики и звон кубков сливаются в единый, неразличимый шум. В зале жарко. Воздух густой, пропитанный вином и потом. Музыканты давно сбились с ритма, но пьяным гостям это безразлично – чем фальшивее звук, тем громче их хохот. Танцовщицы в ярких лентах кружат между столами; их звонкий смех тонет в общем гуле, когда чьи-то руки пытаются ухватить их за талии.

Стражники распахивают тяжелые двери. Я переступаю порог босыми ногами. Камень пола ледяной, но я почти не ощущаю холода.

Иду вперед. Сначала меня не замечают. Лишь когда я прохожу мимо очередного стола, чьи-то мутные, подернутые хмелем глаза останавливаются на мне. Мужчина хмыкает, толкает соседа в бок и, привстав, выкрикивает на весь зал:

– Что, всех крыс уже прокляли, ваше высочество?

Стол взрывается грубым хохотом. Я продолжаю идти. Их смех – громкий, пустой – катится следом, но он не задевает меня.

Сквозь черную вуаль я вижу Раут-Илара. Он сидит на троне, небрежно привалившись к подлокотнику, но его глаза остаются цепкими, хищными. У его ног, словно два пятна застывшей ночи, лежат огромные псы.

Когда стража подводит меня ближе, он медленно поднимается. Подходит почти вплотную, возвышаясь надо мной. Несколько секунд изучает мое закрытое лицо, а затем одним резким движением срывает вуаль. Моя жемчужная корона падает вместе с тканью: обод звонко ударяется о камень, и несколько жемчужин, оторвавшись, катятся по полу, как капли застывших слез.

Я поднимаю взгляд на Раут-Илара.

Пьяный блеск в его глазах мгновенно уступает место острому раздражению. Он ждет чего угодно: испуга, слез, покорности. Но натыкается на могильное спокойствие.

Гул в зале иссякает, как пересохший ручей. Гости замирают, ловя каждое наше слово.

– Ты боишься, – говорю я негромко, просто констатируя факт.

Раут-Илар коротко хмыкает.

– Боюсь? Тебя?! – выплевывает он с издевкой. – Ты стоишь передо мной босая, в грязи. Твоя жизнь висит на кончике моего мизинца. Она зависит от одного моего слова.

Он наклоняется к моему лицу, и я чувствую тяжелый запах вина в его дыхании.

– Не меня, – отвечаю я, глядя ему в глаза. – Ты боишься моего проклятия.

Он замирает, но лишь на мгновение. Я вижу, как трескается его маска: хмельной блеск гаснет, брови сходятся к переносице, а губы спекаются в тонкую, бескровную линию ярости.

– Хватит, – рычит он, и этот рык заставляет вздрогнуть даже его верных псов. – Довольно этих северных бредней!

Он резко разворачивается к залу, широко раскинув руки, словно приглашая толпу разделить его презрение.

– Слышали? Северная девка вообразила, что она – само проклятие! Что стоит ей моргнуть – и я рухну замертво!

Зал захлебывается подобострастным хохотом. Раут подхватывает этот смех, упиваясь им, и его голос гремит под сводами с уверенностью человека, обманувшего саму смерть:

– Но я стою здесь, перед вами! – он с силой бьет себя кулаком в грудь. – Вот он я. Живой. Железнорожденный! Меня вскармливала сталь. Я рос в тени клинков, среди крови и тех, кто обращается в прах, если дал слабину. Я выжег Север до самых костей, я вырвал у дома Алмеров их будущее – и ни одна их ведьма не сумела уложить меня в землю!

Он снова поворачивается ко мне.

– Так что молчи о своем проклятии. Если бы смерть и впрямь шла за тобой – я бы уже кормил червей в могиле! А я третий день пью за свою победу и, дьявол меня дери, я чертовски жив!

Он грубо хватает меня за подбородок. Мозолистые пальцы впиваются в челюсть, заставляя меня смотреть в его расширенные зрачки.

– Не я боюсь тебя. Это ты боишься меня. Боишься того, что я могу сделать с тобой, – его голос падает до вкрадчивого, ядовитого шепота. – Я могу поставить тебя на колени и высечь так, что ты до весны не поднимешься. Или…

Он отшвыривает мое лицо, выпрямляется и бросает страже короткий, как удар палача, приказ:

– Вырвите ей язык. Чтобы каждый в этом зале запомнил, что бывает с теми, кто забывает свое место.

Двое стражников наваливаются сверху, грубо ставят меня на колени.

– Ну что, северная? – губы короля изгибаются в усмешке. – Твои последние слова?

Я закрываю глаза. Шепот, который срывается с моих губ, не предназначен для ушей живых.

– Галхаан. Я призываю тебя. Исполни мою волю. Убей всех… кто стал свидетелем моего унижения.

Слова падают в пространство зала, как тяжелый камень в бездонный колодец. Этого короткого призыва достаточно, чтобы нечто древнее, бесконечно голодное и ждавшее века, наконец расправило свои невидимые крылья.

Свечи вспыхивают в последний раз и захлебываются тьмой. Зал погружается в густой, маслянистый мрак. Придворные замирают с кубками в руках; смех застревает в их глотках.

Мой голос разрезает тишину:

– Вы верили, что этот мир принадлежит вам, пока ваш король сидит на троне, а в ваших кубках плещется вино. Этой ночью вы лишитесь и того, и другого.