Тень под моей вуалью

Глава 12: Подпись, которой больше нет

Когда последняя подпись поставлена, печать остыла на воске, а сундуки собраны, я возвращаюсь в покои и убираю бумаги под подушку. Это кажется нелепым и по-детски наивным, но мысль заснуть без них невыносима.

Сон не приносит покоя. Я то и дело просыпаюсь и вслушиваюсь в тишину коридоров, словно ожидая внезапного нападения. Глубокой ночью, когда дворец будто вымирает, я поднимаюсь с постели и в полной темноте, на ощупь, нахожу свой сундук. Открываю крышку и перекладываю все подлинные документы в скрытую секцию за декоративной рейкой. Вместо них беру несколько чистых листов, складываю их вчетверо и возвращаю под подушку.

Утром входят служанки. Я приказываю принести ларец для документов, демонстративно складываю туда «бумаги» и, пока они суетятся вокруг, не выпускаю ларец из рук.

Когда все закончено, остается последняя деталь. Я подхожу к зеркалу и снимаю черную вуаль. Ткань скользит по пальцам, цепляется за рукав – на секунду мне кажется, будто она не желает меня отпускать. Я аккуратно высвобождаю ее и оставляю лежать на столике.

Карета ждет во дворе – простая, нарочито неприметная. Вооруженные всадники на фоне такой скромности выглядят почти гротескно, но альтернативы нет. Взгляд скользит по сундукам: они уже погружены и укрыты дорожной тканью. Напряжение на мгновение отпускает меня, но тут же возвращается.

Я задерживаюсь на верхней ступени. Двор кажется вымершим. Никто не выходит провожать: ни Совет, ни придворные дамы, ни слуги, которые еще вчера склоняли головы при моем появлении. Впрочем, так даже проще.

Савир открывает дверцу. Я поднимаюсь внутрь, крепко сжимая ларец, который в чужих глазах выглядит великой ценностью. Дверца закрывается с тихим щелчком. Карета трогается. Дворец остается позади, как прожитые страницы, к которым я больше не желаю возвращаться – ни в мыслях, ни наяву.

Путь оказывается куда длиннее и тяжелее, чем я ожидала.

Тракт остается позади, и мы уходим в глушь. Карета движется мучительно медленно: на камнях ее трясет так, что зубы стучат, а в сырой колее колеса вязнут по самые оси. Каждый день мы вынуждены останавливаться задолго до темноты – лошади выдыхаются, люди выматываются до предела.

Савир уверяет, что путь относительно безопасен, но я вижу, как он все чаще впадает в тяжелое молчание, прислушиваясь к лесу. Иногда он вскидывает голову, словно хищник, пытающийся уловить в сыром воздухе запах чужого присутствия.

В какой-то момент его рука резко взмывает вверх. Карету качает, и она замирает.

– Не нравится мне это место, – бросает он негромко. – Построиться! Защищать королеву-вдову!

Воины реагируют мгновенно. Кони разворачиваются, беря карету в плотное стальное кольцо, мечи со скрежетом покидают ножны. Я застываю внутри, вцепившись одной рукой в ларец на коленях, а другой – в тяжелую бархатную занавеску окна.

Мы стоим на узком перешейке дороги, зажатом между седыми валунами и переплетенными корнями. Впереди тракт ныряет в густую тень, где свет почти не пробивается сквозь кроны. И вдруг я понимаю: стало слишком тихо. Ни стрекота насекомых, ни птичьей переклички. Даже ветер, минуту назад шевеливший листву, будто испарился. Лошади перестают фыркать, их головы подняты, уши тревожно напряжены.

Мой взгляд прикован к Савиру. Он сидит в седле спиной ко мне, неподвижный, как изваяние. Его взор устремлен в самую глубь леса. Он не обнажает меч, лишь крепко сжимает рукоять, словно ждет подтверждения тому, что уже почувствовал.

Я едва успеваю подумать, что эта тишина слишком глухая для полудня. И тогда раздается короткий, сухой щелчок – звук спущенной тетивы.

Савир дергает повод в ту же секунду. Его конь взвивается на дыбы, перекрывая собой окно моей кареты. Почти сразу воздух разрезает свист, и стрела с сочным хрустом входит животному прямо в грудь. Конь валится на бок, выбрасывая капитана из седла.

В следующий миг мир взрывается движением.

Из чащи вырывается свист. Следом показываются темные фигуры. Не меньше двух… нет, трех десятков. Лица испачканы грязью и сажей, одежда превратилась в лохмотья, но оружие в их руках – мечи, топоры и тяжелые дубинки – выглядит смертельно опасным.

Они больше не таятся. Они бегут на нас лавиной, уверенные в своем численном превосходстве.

– Разбойники! – срывается на крик кто-то из воинов.

Я запахиваю занавеску и отстраняюсь от окна. Сердце бьется так сильно, что на мгновение заглушает звон стали. В груди поднимается знакомое, удушливое напряжение. Его имя снова всплывает в сознании – настойчивое, опасно близкое, пульсирующее в такт крови.

Крики становятся ближе. Металл сталкивается с металлом. Снаружи кто-то вопит, захлебываясь собственной болью. Запах железа и свежей крови смешивается с прелой сыростью леса. Мои пальцы впиваются в ларец так, что костяшки белеют.

Имя поднимается снова – уже не как мысль, а как движение. Как шаг, который тело делает раньше, чем разум успевает запретить. Я сжимаю зубы, обрывая внутренний голос, но он все равно приходит.

Воздух в карете меняется. Он становится гуще, тяжелее, вытесняя вонь бойни чем-то древним, пахнущим застарелым пеплом и могильным камнем. Горячее дыхание касается моих висков. По позвоночнику проходит дрожь – медленная, тягучая. Я знаю это ощущение. Оно узнает меня так же, как я его.