Тень под моей вуалью

Глава 17: Когда чувство вины сильнее любого демона

Я просыпаюсь с рассветом.

Некоторое время лежу неподвижно, вслушиваясь в звуки поместья. Шаги, приглушенные голоса, далекий скрип дверей – все как вчера. Я снова жду звука, который подтвердил бы мои худшие опасения. Но дом молчит. Это уже вторая ночь, которую господин Марек пережил.

Я поднимаюсь, подхожу к столу и беру перо. Чернила ложатся на пергамент ровно, послушные моей воле:

Его Величеству Луциану Второму,

королю Севера и отцу моему.

Пишу вам, дабы известить о перемене моего положения. Срок траура, назначенный мне после кончины супруга, ныне завершен, и более я не вправе ссылаться на него как на причину уединения.

По велению ныне правящего короля Юга я вступила в новый брак, о чем уведомляю вас без промедления, как того требует долг дочери и имя нашего дома. Прошу не тревожиться о моем состоянии сверх меры: здоровье мое достаточно крепко, а месяцы уединения вернули мне спокойствие и ясность духа, позволяющие с достоинством принять возложенные на меня обязательства.

Остаюсь навеки вашей дочерью,

дама Элианора де Алмер,

ныне Вечная Гостья Юга и госпожа дома аль-Вейр.

Я перечитываю письмо дважды. За сухими строками отец прочтет все, что я не вправе доверить бумаге: «меня снова используют как оружие» и «я все еще помню Север. И готова бороться за него».

Я аккуратно складываю пергамент, но не спешу запечатывать его воском. Письмо уйдет завтра – если господин Марек переживет третью ночь. Если же нет… мне придется сжечь этот лист и написать новый, добавив в семейную летопись еще одну смерть.

Я поднимаю взгляд к потолку, будто сквозь тяжелые каменные своды могу увидеть серое небо, и шепчу одними губами:

– Пусть услышат северные боги и южные, забытые и новые. Пусть им будет все равно, кому из них я принадлежу. Пусть они просто сохранят ему жизнь.

Я опускаю письмо в ящик и задвигаю его. Затем подхожу к окну и наблюдаю, как свет восходящего солнца медленно вытесняет ночные тени с внутреннего двора.

Вскоре приходят служанки. Они помогают мне умыться и облачают в платье оливкового цвета. Инара провожает меня в кабинет господина Марека.

Он уже там. Стоит у высокого стола, заваленного бумагами. Рядом – пожилой счетовод, который даже не поднимает головы, когда я вхожу.

– Дама Элианора, доброе утро, – говорит Марек.

Его лицо выглядит усталым, но взгляд остается ясным.

– Здесь собрано все, что удалось найти по Верхнему руднику. Однако…

Он делает паузу и обменивается быстрым взглядом со счетоводом.

– Я попрошу вас изучать документы здесь, в моем кабинете.

– Благодарю за возможность, – отвечаю я ровно и подхожу к столу.

Счетовод и Марек вполголоса заканчивают обсуждение дел, после чего старик уходит, бесшумно притворив за собой тяжелую дверь. Мы остаемся вдвоем.

Я отодвигаю папку, открываю потрепанную книгу учетных записей. И погружаюсь в мир цифр, которые больше похожи на ребус, составленный лукавым писцом. Имена сокращены до букв: господин К., мастер Г., люди с перевала М. и В. Даты идут неровно – иногда день за днем, иногда вперемешку, с провалами в недели.

Только компенсации вписаны вызывающе четко.

«Компенсация семье рудокопа Линя Р. (несчастный случай) – 35 серебряных монет, 10-й день второго осеннего месяца».

Я пытаюсь упорядочить этот хаос и сложить его в единую картину. Пытаюсь нащупать реальный доход под слоем бесконечных выплат. Выписываю суммы на отдельный лист и складываю их.

Рука снова и снова замирает над пергаментом. Пока ясно лишь одно: этот рудник – не источник богатства, а бездонная воронка. Денег ушло больше, чем пришло.

Это не имеет смысла. Зачем раз за разом гнать людей в закрытую штольню, оплачивать их смерть из казны, нести убытки – и снова открывать те же двери?

К вечеру глаза начинают слипаться. Строки плывут, превращаясь в неразборчивую вязь. Я откладываю перо и подхожу к окну.

Двор внизу живет своей обычной, неосторожной жизнью. Две служанки с раскрасневшимися щеками несут корзины с овощами. Одна спотыкается, и оранжевые пятна моркови рассыпаются по серому камню. Девушка всплескивает руками и ворчит, не спеша собирать рассыпавшийся ужин.

На один короткий, предательский миг я чувствую укол зависти к их простоте.

Их завтрашний день не спрятан в зашифрованных свитках. Их беда – трещина на любимом горшке. Их радость – лишний час сна или взгляд конюха. У них есть право на ошибку.

Но миг проходит. Ледяная стена внутри смыкается, отсекая лишнее. Перед глазами встает не солнечный двор, а гулкий зал северного замка и сухое лицо маэстро Илвейна. Я почти слышу стук его костлявого пальца по моим расчетам.

– Здесь ошибка, – говорит он сухо. – Ты перепишешь трактат «О молчании и послушании». Весь. С первого и до последнего листа.

Я помню, как сидела в нетопленой комнате под его мертвым взглядом. Пальцы немели от холода, спина ныла – боль становилась частью каждого выведенного слова. Он не просто учил меня счету. Он приучал платить за каждую слабость – теплом и сном.