Тень под моей вуалью

Глава 20: Белый журавль и серый пепел

Я смотрю на размокший хлеб и вдруг понимаю: я так и не попросила Марека о мастере.

Просьба весь день лежала на языке, но стоило ему заговорить о «живых мертвецах», как я позволила словам уйти в сторону. Я увлеклась чужими интригами и смертями настолько, что забыла о главном – о себе.

Как глупо.

Можно подумать, справедливость способна накормить меня и выставить стражу у моих дверей. Нет. Опору дают только деньги и право распоряжаться ими. Без дохода и влияния я остаюсь лишь удобной фигурой на шахматной доске. Имя в брачном договоре, строка в документах. Совет это уже доказал: сначала прекратили выплаты, затем устроили новый брак.

Рудник – это первый камень в фундаменте моей свободы. Мне нужны цифры, которые можно положить в карман. Нужен человек, знающий, сколько породы отдает жила за сезон.

Я поднимаюсь, опираясь на край стола. Ноги держат, но слабость еще не ушла. Я заставляю себя сделать несколько шагов к окну.

Ворота поместья распахнуты настежь. Стража замерла по обе стороны, ладони привычно лежат на эфесах мечей. Между ними в кованых чашах горит огонь. Пламя гнется под порывами холодного весеннего ветра. Свет падает на влажные плиты двора, выхватывая из темноты старый вяз у колодца. Его ствол кажется черным, растрескавшимся от времени, а молодая листва в отсветах огня выглядит зловеще-красной.

Дверь боковой галереи распахивается. Во двор выходит матушка – Эстер Тиарн аль-Вейр. Плащ наброшен на плечи, шаг быстрый, уверенный. Она направляется прямо к стражнику у ворот.

Я не слышу слов, но по резким движениям ее рук понимаю: она взволнована.

Стражник склоняет голову. Как только она отворачивается, он спешит к конюшням. Спустя мгновение он выводит оседланного коня, вскакивает в седло и пускает животное в галоп. Всадник ныряет в черноту за воротами и исчезает.

Некоторое время я смотрю в пустой проем арки. Затем отворачиваюсь. Дверь в коридор так и осталась распахнутой. Коридор пуст. Ни шагов, ни голосов. Искать Инару, требовать горячую воду или звать слуг… у меня нет на это ни сил, ни воли.

Я возвращаюсь к постели и опускаюсь на покрывало, не снимая платья. Складываю руки на животе и смотрю в потолок.

Время тянется медленно. Мысли распадаются на обрывки. То я упрямо твержу себе, что на рассвете добьюсь встречи с горным мастером. То вновь и вновь прокручиваю наш разговор за столом. Марек поверил мне. И без тени сомнения умчался в Управу.

Но что, если мои опасения – это не просто догадка? Что, если прямо сейчас он стоит среди книг, пожираемых огнем? Среди людей, которые годами точили на него зуб.

Выходит, в попытке защитить я сама толкнула его в объятия смерти.

Сон приходит рывками, не принося отдыха. Я проваливаюсь в него и тут же выныриваю обратно. Вижу штольню, в которой нет людей, только факелы, горящие без дыма. Вижу книги, страницы которых слипаются от воды, и текст плывет, не позволяя мне уловить смысл. Слышу голос наставника из моего детства – он монотонно перечисляет мои ошибки. Затем снова – знакомый потолок и дрожащие отсветы факелов на нем.

Я не знаю, сколько проходит времени.

Снаружи раздается новый звук – четкий и торопливый перестук копыт, который почти сразу переходят в глухой, удаляющийся ритм за воротами.

Я поднимаюсь и подхожу к окну.

Факелы выхватывают из темноты фигуру у ворот. Эстер Тиарн аль-Вейр замерла под аркой, кутаясь в тот же плащ. Седина в ее волосах в неверном свете огней кажется серебряным клеймом; ее невозможно спутать ни с кем в этом доме. Она смотрит вслед всаднику, которого уже поглотила ночь. Во дворе больше ни души.

Затем она медленно оборачивается.

Ее взгляд поднимается к окнам.

Наши глаза встречаются.

Она смотрит на меня так, словно я уже стою у изголовья ее сына с погребальным саваном в руках. Я понимаю ее чувства: у нее есть один сын и слишком много способов его потерять. Ее разум сковали страх – не дающий шанса поверить в его безопасность, ярость – рвущаяся наружу, и отвращение – как к яду, по ошибке поставленному на край обеденного стола.

Ей безразлично, что я тоже чья-то дочь и тоже заложница. Для нее я не женщина, не невестка, и даже не гостья. Я – предвестник беды. Чума, пробравшаяся в ее дом. Та, из-за чьих слов ее сын сейчас подставляет свою спину под удар. А все, что ей остается – отправлять всадников в надежде узнать, жив ли он еще.

Или уже нет.

Мы стоим так несколько секунд – и кажется, будто проходит целая вечность.

Наконец, она первой отводит глаза, отворачивается и скрывается в доме.

Я остаюсь у окна и больше не пытаюсь уснуть.

Ночь медленно бледнеет. За стеклом проступает серый, холодный свет. Двор стоит неподвижно, словно время в нем остановилось. Каменные плиты потемнели от утреннего тумана, который еще не успел рассеяться. Ворота распахнуты уже много часов. Ни одного стражника у входа. Только пустота под высокой аркой.

Дорога за пределами поместья лежит без движения, и никто не спешит нарушать ее покой.

Я протягиваю руку к столу. Пальцы касаются холодного металла колокольчика. Резкий одиночный звук разрезает тишину. Я жду. Тишина за дверью затягивается, становясь осязаемой.