Тень под моей вуалью

Глава 21: Когда правда ранит сильнее любой лжи

Он спит так крепко, будто мои покои – единственное безопасное место в этом поместье, – думаю я. И в ту же секунду вздрагиваю. Если я продолжу на него смотреть, демон сочтет это вызовом – и через пару часов в моей кровати будет лежать остывшее тело.

Я закрываю глаза. Когда снова открываю их, внутри пусто. Ни тревоги, ни того глупого тепла, которое пыталось пробиться сквозь броню. Только ровная ледяная поверхность.

Я подхожу к двери и распахиваю ее.

За порогом – едва ли не вся женская половина дома: служанки, прачки, кухарки. Они стоят тесно, плечом к плечу, вытягивают шеи, заглядывают друг другу через плечи. Глаза блестят, уши ловят каждый звук.

Ближе всех – Лианна. Она выпрямляется, ее щеки заливает краска, взгляд устремляется в пол.

За ее спиной – матушка. Она смотрит прямо на меня. На ее лице ни тени смущения – только вызов. Эстер первой приходит в себя, вздергивает подбородок и, не говоря ни слова, проходит в мои покои. Лианна следует за ней, словно привязанная.

Когда одна из женщин делает шаг вперед, я поднимаю руку и подаюсь вперед, загораживая проход плечом. Движение выходит спокойным, но решительным. Этого достаточно, чтобы остановить ее. Я не позволю превратить свою спальню в место для причитаний.

Женщина останавливается и смотрит на меня без тени почтения.

– Я управительница Хельва, правая рука госпожи Эстер. Я ведаю порядком в этом поместье двадцать восемь лет.

Она шире и основательнее остальных. На ней добротный кафтан из сине-зеленого сукна, по краям которого тянется строгая вышивка. Широкий кожаный пояс оттянут связками латунных ключей – металл потемнел от времени и постоянного касания пальцев. Лицо Хельвы открытое, опаленное южным солнцем, но подбородок тяжелый и упрямый.

– Если вы ведаете порядком почти тридцать лет, управительница Хельва, – говорю я, – то должны знать, толпа в спальне госпожи – верный признак его отсутствия.

Слова звучат сухо. У меня нет желания беречь ее чувства.

Хельва сжимает губы, но взгляд не отводит. В ее глазах – вековая преданность старой хозяйке и нескрываемое недоверие к чужачке с Севера.

– Вызовите лекаря, – приказываю я. – Принесите прохладную воду, таз и чистую ткань. И проследите, чтобы дом вернулся к работе. Усталость господина Марека – не повод для праздности.

Несколько мгновений она молчит. Слова протеста застревают у нее в горле, сталкиваясь с моим ледяным спокойствием. Наконец она медленно склоняет голову – словно через силу – и оборачивается к женщинам.

– Разойдитесь по местам. Живо, – бросает она, указывая на лестницу.

Ключи на ее поясе звякают, когда она уходит вслед за челядью. Коридор пустеет.

Я закрываю дверь. В комнате пахнет гарью – запах въелся в волосы и кожу Марека. Он заполнил собой все пространство, вытеснив привычный аромат воска.

Матушка уже сидит на краю постели. Ее пальцы замирают в дюйме от лица сына, дрожат, но не касаются, словно она боится разрушить его сон. Лианна застыла у изголовья, бледная, сцепив пальцы в замок. Я отхожу к столу и сажусь, сложив руки на коленях. Мы слушаем его дыхание – тяжелое, с натужной хрипотцой.

Дверь открывается. Хельва вносит поднос: графин, фаянсовый таз, стопку льна. Она ставит ношу на сундук и выпрямляется.

– Я буду ждать распоряжений за дверью, госпожа, – произносит она, обращаясь к Эстер, но глядя в упор на меня.

Матушка кивает, не оборачиваясь. Когда за управительницей закрывается дверь, Эстер смотрит на Лианну, затем на обожженный рукав камзола. Ткань по краю спеклась с кожей, превратившись в черную корку. Ее лицо бледнеет. В глазах – ужас перед уродством раны.

Матушка берет графин и льет воду в таз. Затем отжимает ткань и осторожно, едва дыша, прикасается к ожогу.

Марек со свистом втягивает воздух. Его веки вздрагивают, распахиваются. Глаза мутные, покрасневшие; взгляд не сразу находят, на чем остановиться. Он видит мать. Видит Лианну. Медленно обводит комнату взглядом, пока не замечает меня.

Марек пытается приподняться и тут же кривится от резкой боли в руке.

– Простите, дама Элианора, – говорит он тихо. – Я не должен был…

Слова обрываются. Он смотрит на меня, не зная, как закончить фразу. Не должен был врываться? Не должен был падать на мою постель? Не должен был искать покоя в комнате женщины, которая навсегда останется для него чужой?

– Вы правы, – отвечаю я ровно. – Вы не должны были.

Марек моргает. В его глазах сначала появляется недоумение, затем – тень боли, которая не имеет отношения к ожогам.

Рука с мокрой тканью замирает в воздухе. Матушка медленно поворачивает голову и смотрит на меня.

– Следи за словами, – произносит она. Голос ее звенит, как натянутая струна. – Мой сын этой ночью рисковал собой, спасая имущество Управы и жизни людей. А ты сидишь здесь, словно каменная, и указываешь ему, что он должен и чего не должен делать?!

– Матушка… – Лианна испуганно подается вперед, хватая ее за локоть, но Эстер резко выдергивает руку.

– Ты в этих стенах без году неделя. А я держу их на своих плечах десятилетиями. Помни об этом, северянка, прежде чем открывать рот в присутствии главы этого поместья.