Тень под моей вуалью

Глава 24: Я снова ошиблась

Ночь в доме аль-Вейр пахнет пригорелым маслом ламп и глухой тревогой. Я стою у окна, положив ладони на подоконник. Пальцы сводит – несколько часов неподвижного ожидания дают о себе знать. Я заставляю себя не думать: ни о Мареке, ни о матушке, ни о том, что теперь вся моя жизнь сузилась до размеров этого темного двора.

Наконец, в густых тенях у ворот проявляется движение. Рыжий мерин идет тяжело, голова опущена почти до земли. Лисса в своем мальчишеском тряпье кажется совсем крошечной на его фоне. Короткий обмен словами со стражей, и ворота нехотя пропускают их внутрь.

Лисса спешивается; ноги у нее подгибаются от усталости. Она тащит коня к конюшням. Проходит минута. Две. Пять. В дверь по-прежнему никто не стучит.

Я не выдерживаю, выхожу из покоев и спускаюсь по черной лестнице, ведущей к хозяйственным постройкам. У самого выхода из конюшен я вижу их. Хельва зажала Лиссу в углу, вцепившись пальцами ей в плечо. Управительница шипит ей прямо в лицо, а Лисса лишь сильнее втягивает голову в плечи.

– Управительница Хельва, я как раз вас искала, – мой голос звучит неожиданно громко в ночной тишине.

Хельва вздрагивает и отдергивает руку. В ее взгляде – яд, смешанный с недоумением.

– Госпожа?

– Приготовьте легкий ужин и принесите его в мои покои. Немедленно.

Я разворачиваюсь, не дожидаясь ответа, и киваю Лиссе. Та идет за мной, спотыкаясь о собственные сапоги.

В комнате я плотно закрываю дверь. Лисса стоит у порога, от нее пахнет конским потом, пылью и дешевым табаком.

– Я нашла его, госпожа, – шепчет она, утирая нос грязным рукавом. – Барто. Его все знают в Костяном квартале. Теперь он чинит фонари рудокопам. Он не просто старик. Барто работал на Верхнем руднике еще при прежнем владельце. Он размечал боковые штреки, он знает старые ходы. Говорит, что помнит каждую трещину в породе.

Я слушаю молча.

В дверь стучат. Входит Хельва с подносом. Она выставляет тарелки на стол с нарочитым стуком: белое мясо птицы, лепешки, кувшин с вином. Лисса смотрит на еду, не отрывая взгляда; я слышу, как у нее урчит в животе.

– Садитесь, управительница, – говорю я, указывая на стул.

Хельва замирает.

– Госпожа?

– Ешьте, – говорю я.

– Я уже ужинала.

– Ешьте, управительница. Все, что принесли.

Она медлит; по лицу пробегает тень. Затем берет кусок лепешки и начинает жевать. Медленно, давясь сухим тестом. Я не знаю, подложила ли она что-то в еду, да и, по правде сказать, мне все равно. Мои мысли заняты другим.

Я звоню в колокольчик, вызывая служанку.

– Инара, – говорю я заспанной девушке. – Проводи Лиссу на кухню. Накорми досыта. И пусть поспит хотя бы пять часов.

Когда они уходят, мы с Хельвой остаемся вдвоем. Она давится едой. Я стою у окна.

Значит, я зря отправила Лиссу. Даже если этот Барто – гений подземных ходов, он всего лишь старик из трущоб. Никто не выпустит меня из города без подорожной грамоты. Ни один патруль не откроет ворота перед женщиной, у которой нет за спиной охраны и бумаги с печатью мужа.

Проблема в том, что я не могу купить рудник, опираясь на слова старика. Любое мнение здесь можно купить, если есть золото. Нет. Этого недостаточно. Мне нужно увидеть рудник самой. Мне нужно мнение, не купленное чужим золотом, а сырое, пахнущее пылью и правдой. Только так я пойму, стоит ли за него сражаться.

Я оборачиваюсь и указываю Хельве на графин с белым вином. Она замирает, бледная, с нелепо набитым ртом. Трясущейся рукой она наливает себе бокал и пьет.

– Мои поручения вас не касаются, управительница, – произношу я; в тишине комнаты мой голос звучит почти мягко. – Если вы хотите сохранить лицо, смиритесь. Лисса и Инара подчиняются мне и отчитываются только передо мной. Вам ясно?

– Ясно.

– Уберите здесь.

Хельва молча собирает тарелки. Она не смотрит на меня – только на стол. Когда за ней наконец закрывается дверь, я не трачу ни секунды на раздумья.

Я выхожу в коридор. В доме тихо; лишь где-то внизу скрипят половицы под тяжелыми шагами Хельвы. Я направляюсь в покои Марека.

Останавливаюсь перед дверью. Сердце бьет в ребра быстро и глухо, но я не позволяю руке дрогнуть.

Толкаю дверь. Она поддается легко, без скрипа.

В комнате царит полумрак, разбавленный сизым светом догорающих углей в камине. Воздух пахнет горькими травами и сонным теплом. Марек спит, откинув одну руку за голову. Его дыхание ровное, тяжелое.

– Господин Марек, – мой голос звучит резко, даже слишком, – вы ведь не собираетесь запереть меня в покоях в надежде, что я сгнию здесь заживо?

Он вздрагивает и просыпается мгновенно. Резким движением откидывает одеяло и садится на край кровати.

Я замираю. В горле становится сухо. Я не подумала. На Севере мужчины спят в длинных рубахах или подбитых мехом накидках. Марек сидит передо мной в одних полотняных штанах. Я едва удерживаю себя, чтобы не отвернуться. Стыд обжигает щеки, и я до боли сжимаю кулаки, заставляя себя смотреть ему в лицо, а не на обнаженную грудь.