Тень под моей вуалью

Глава 25: Двое мужчин

Утро приходит бесшумно, мягко наполняя комнату светом. В доме аль-Вейр еще держится сонная тишина, но я уже собрана и готова ехать за Барто.

Я не хочу ждать, пока дом проснется и соберется в трапезной. Не хочу сталкиваться с вежливой неприязнью Эстер или ловить на себе тяжелый, испытующий взгляд Марека после ночного визита. Поэтому велю подать завтрак в покои.

Завтрак приносят быстро. На подносе – подсушенный хлеб, небольшая миска белого сыра, истекающего прозрачной сывороткой, и несколько темных сморщенных маслин. Рядом дымится травяной настой, горький и резкий на вкус.

Я ем быстро. Маслина лопается на зубах, отдавая солью и маслянистой горечью, но я почти не чувствую вкуса.

Когда чашка пустеет, я поднимаюсь.

– Госпожа, возьмите плащ, – говорит Инара, протягивая мне сверток.

Во дворе сыро и холодно. Камень еще не прогрелся, от земли тянет ночной влагой. Повозка стоит у ступеней, уже запряженная. Лошади переступают, бьют копытами по булыжнику. Возничий, сухой человек с красным от ветра лицом, поправляет вожжи. Увидев меня, касается пальцами лба и молча отступает.

Дождавшись, пока я устроюсь внутри, он легко запрыгивает на козлы и трогает вожжи – повозка плавно катится к воротам.

Город просыпается шумно, многоголосо, обдавая жаром специй и криками торговцев. Лавки только начинают открываться, а у пекарен уже толпятся люди.

Первым делом мы едем в тесный тупик Костяного квартала. Возничий останавливает повозку прямо посреди дороги. Я подбираю подол, спускаюсь и, обходя лужи, сворачиваю в узкий проулок. Останавливаюсь у домика с перекошенной вывеской.

Внутри тесно. На полках – стекла, жестяные крышки, куски проволоки, старые фитили. У стены висят два разобранных фонаря. На столе – коробочка с мелкими винтами и грязная тряпка.

Барто именно такой, как описывала его Лисса: высохший, с белесыми, почти слепыми глазами, но удивительно опрятными руками. На нем потертая безрукавка поверх рубахи.

Когда я вхожу, он чинит масляный фонарь.

– Верхний рудник? – он поворачивает голову на звук моего голоса, и на его лице проступает удивление. – Давненько о нем не спрашивали, госпожа.

– Мне сказали, вы размечали боковые ходы.

Барто медленно кивает.

– Размечал. До обрушения. Еще когда хозяином там был старый Нейрат. Тогда рудник еще был рудником, а не братской могилой.

Он усмехается себе под нос и тут же заходится кашлем.

Я коротко объясняю ему суть дела: рассказываю про рудник и о том, что хочу сама спуститься под землю, прежде чем его покупать. Затем достаю из кошеля несколько серебряных монет и кладу их на стол. Металл глухо звякает о дерево.

Барто поворачивает голову на звук, протягивает руку и не сразу нащупывает монеты.

– За такую плату и старые кости в гору поднимутся, – говорит он. – Когда вы думаете выезжать, госпожа?

– Если вы готовы, поедем сейчас.

Он замирает на мгновение. Затем коротко кивает.

– Сейчас так сейчас, – бормочет он. – Чего тянуть.

В его голосе на миг появляется что-то живое. Не жадность. Скорее старая привычка быть нужным. Он двигается медленно, но уверенно: заворачивает в тряпицу какие-то инструменты, сует за пояс короткий молоточек с истертой рукоятью, проверяет фитиль в фонаре, потом снимает с гвоздя старый плащ.

До повозки он доходит медленно, но упрямо. Устраивается напротив меня, держась сухими пальцами за край скамьи.

– К Западному рынку, – говорю я возничему.

Барто усмехается.

– Уж не за Гилбертом ли мы едем, госпожа?

– Да.

У Западного рынка уже шумно. Пахнет жареным тестом, конским навозом и кислым вином. Доходный дом Гилберта стоит на самом углу – трехэтажный, оштукатуренный, с медной вывеской над дверями.

Гилберта я застаю в обеденной зале. Он сидит спиной к свету и методично жует кусок ветчины. Когда я объясняю, зачем пришла, он поднимает глаза и смотрит на меня так, будто я испортила ему не утро, а всю неделю.

Ему за пятьдесят. Худой, жилистый, как старый корень. Лицо резкое, с глубокими морщинами у рта от вечной привычки поджимать губы. Глаза водянисто-серые, прищуренные. На нем добротный шерстяной кафтан, застегнутый на все пуговицы, и высокие сапоги на толстой подошве.

– У меня много дел в городе, – отвечает он, не откладывая вилки. – Приходите в начале недели, тогда и обсудим.

Я кладу перед ним мешочек серебра.

– Это чтобы вы могли отложить свои дела и поехать на рудник сейчас.

Он перестает жевать. Медленно проглатывает, запивает пивом и переводит взгляд с мешочка на мой подол. В его прищуре сквозит сухая неприязнь.

– На Верхний рудник?

– Да.

– С вами?

– Со мной.

– Я по шахтам барышень не таскаю, – отрезает он. – Горное дело требует тишины и крепкого желудка, а не кружевных платков.