Тень под моей вуалью

Глава 26: Долг не спасет от смерти, но придаст ей смысл

Гилберт срывается первым.

Его пальцы впиваются в прутья решетки и дергают их резко, с силой, будто от этого еще может что-то измениться. Металл глухо звенит, отдаваясь в ладони. Он дергает снова – сильнее, до скрипа. Потом отступает, тяжело дыша. Его взгляд мечется по сводам, по стыкам, по мокрому полу, пока не останавливается на мне.

– Я говорил. Под конец недели под землю не лезут. Но вы так стремились сюда попасть. Вам понадобились ответы. И что теперь? Долгая и мучительная смерть, – бросает он сквозь зубы и уже не мне добавляет:

– Уроды!

Он резко разворачивается и бьет сапогом по решетке. Звук выходит коротким, тупым.

Он проводит ладонью по лицу, размазывая грязь.

– Кто так делает?! – бормочет он. – Живых людей запереть в заброшенной штольне…

Он снова подходит к решетке, но больше не дергает ее – просто держится за прутья, как за опору.

– Возничий, – говорит он и оборачивается к нам. – Он снаружи. Если мы не вернемся, он должен спуститься. Он не уедет без нас?

Барто, до этого стоявший неподвижно, медленно усаживается у стены. Прислоняется затылком к камню и закрывает глаза.

– Забудьте о нем, – тихо говорит старик.

Мы с Гилбертом, не сговариваясь, поворачиваемся к нему. Барто тяжело вздыхает и говорит:

– Если кто-то решился запереть здесь жену господина аль-Вейр, то свернуть шею бедолаге ему не составит труда.

– Хотите сказать, нас не ищут? И искать не будут?

Барто пожимает плечами.

Это не случайность, – думаю я. Три человека заперты под землей. Осталось понять: кому-то мешал господин Марек и принятые им решения, или мешала только я.

Если дело в «северной выскочке», от которой семья аль-Вейр решила избавиться тихо и без лишних следов, все складывается. Марек в своей спальне был весьма убедителен, когда говорил о моей «свободе». Никаких стражников. Никаких погонь. Никакой крови. Только тяжелый замок на заброшенной калитке. Рабочие наверху, скорее всего, уже нашли своего мертвеца и с облегчением покинули это проклятое место. Возничий? Он наверняка уже попивает пиво в какой-нибудь таверне, пересчитывая монеты за молчание. А господин Марек с матушкой празднуют победу, потому что никто не сунется в закрытый рудник, пока у него не появится новый владелец. И через пару месяцев у входа его встретят три иссохших трупа. Я бы поаплодировала Мареку. Гениальный план. Я бы не придумала лучше.

Но есть и второй вариант.

Если дело в самом руднике, к которому я привлекла ненужное внимание, и нас с Мареком решили разделить, чтобы убрать по отдельности, то враг куда страшнее. Кроме Совета, которому выгоднее сначала избавиться от Марека, свалить вину на проклятую северянку, а потом казнить меня, есть и третья сила. Кто-то, кому аль-Вейр перешел дорогу. Кто-то, кто способен поджечь охраняемый архив и мгновенно среагировать на мой незапланированный визит в штольню. Этот враг не просто силен – он слишком близок.

Я чувствую, как страх тянется липкими пальцами к горлу, но я заталкиваю его глубже. Паника – это роскошь для тех, у кого есть время. У меня его нет.

– Мастер Гилберт, – мой голос в пустоте штрека звучит резко, как удар о камень. – Перестаньте полировать решетку и займитесь работой, за которую вам уже заплатили.

Он оборачивается; в свете фонаря его лицо кажется неподвижным.

– Вы не поняли? – взрывается он. – Вы до сих пор ничего не поняли? Нас похоронили! Заживо! Какое теперь это имеет значение?

– У вас есть передо мной обязательство, – холодно напоминаю я.

– Долг не спасет меня от смерти!

– Но придаст ей смысл, – говорю я, повторяя давно заученную строку из баллады: «Пустая жизнь хуже честной смерти».

Я тихо выдыхаю, беру себя в руки и продолжаю:

– Господа, если нас заперли из-за того, что в этой горе спрятано нечто ценное, я хочу увидеть это прежде, чем у меня закончатся силы. Я удвою вашу плату. Но я не успокоюсь, пока не пойму, за какую именно тайну нам выписали смертный приговор.

– Удвоите? – Гилберт издает сухой смешок, срывающийся в кашель. – Зачем мертвецу серебро?

– Утрою, – отрезаю я, глядя ему прямо в глаза. – Если с этого момента вы будете говорить только о деле: о трещинах, о слоях, о том, куда ведут эти проклятые ходы.

Я делаю паузу, давая словам осесть в тишине, затем опускаю взгляд на старика:

– Что скажете, Барто, этого хватит на приданное вашей дочери?

Барто открывает глаза и смотрит на меня с горьким, усталым восхищением. Он медленно поднимается, опираясь на ладонь.

– Более чем, госпожа, – бормочет старик, отряхивая штаны. – Правду говорят, что у вас вместо сердца горный хрусталь.

Он перехватывает фонарь и, не дожидаясь нас, направляется вглубь шахты.

Я встречаюсь взглядом с Гилбертом.

– Трех мешков серебра хватит, чтобы ваша жадность оказалась сильнее вашего страха? – спрашиваю я.

– Говорите так, будто мы выберемся отсюда.