Тень под моей вуалью

Глава 40: Удобный предлог

Когда я возвращаюсь в покои, сил хватает только на то, чтобы снять перчатки.

Через несколько минут дверь открывается. Я ожидаю увидеть Инару с горячей водой, но в дверях стоит Марек.

Он все еще в том самом темном камзоле, но ворот уже расстегнут, а серебряная застежка дома аль-Вейр снята. За его спиной, словно тени, движутся две служанки с тяжелыми подносами. Марек не спрашивает разрешения – он просто отступает в сторону, пропуская их внутрь. Девушки молча накрывают стол: запеченная птица в медовой глазури, тонкие ломтики сыра, свежий хлеб и вино.

Когда последняя служанка выходит, тихо прикрыв за собой дверь, в комнате воцаряется тишина, нарушаемая только мягким потрескиванием свечей.

– Вы сегодня почти ничего не ели, – произносит Марек, проходя к столу. – Я решил, что спорить с вами на пустой желудок будет неблагоразумно.

В его голосе слышится странное сочетание – забота, обернутая в расчет.

– Вы чрезвычайно предусмотрительны, господин Марек, – отвечаю я, едва сдерживая улыбку. – Вы лишили меня даже возможности отказаться.

Марек коротко усмехается и отодвигает для меня стул.

– Садитесь, дама Элианора. Остывшая птица не стоит ни ожидания, ни упрямства.

Я сажусь, и аромат еды сразу дает о себе знать – голод возвращается резко, почти болезненно.

– Признаться, весь вечер я пытался понять, где захлопнется ловушка, – говорит он, наливая вино.

– И? – я принимаю бокал.

– До сих пор не понял. Дом аль-Вейр получил влияние, город – праздник, знать – места, за которые теперь считает себя обязанной, а матушка – овации.

– Значит, ловушка была хорошо устроена.

Его губы трогает едва заметная усмешка.

Марек спокойно разрезает птицу. Он не торопится продолжать разговор, давая мне время сделать несколько глотков вина. Затем наполняет тарелки.

– Вы опасны, дама Элианора, – произносит он негромко. – Вы не просто отказываетесь играть навязанную роль. Вы меняете правила. И я до сих пор пытаюсь понять: этот новый мир вы строите только для себя… или для нас?

«Для нас».

Внутри что-то болезненно сжимается. Если бы он знал, что каждый раз, когда я позволяю себе подумать об этом «мы», я уже выношу ему приговор. Чем ближе он становится, тем отчетливее я слышу дыхание проклятия у себя за спиной.

Я смотрю на него, но сил произнести это вслух уже нет.

Марек замечает перемену в моем взгляде, но не отступает.

– Если в этом мире нет места для меня, – продолжает он тише, – могу я узнать, почему в нем нашлось место вашему музыканту?

– Он не мой музыкант.

– Полгорода считает иначе.

– Тогда полгорода ошибается.

Марек не сразу отвечает. Он смотрит на меня внимательнее.

– Он играл не для площади, – говорит он наконец. – Он играл для одной-единственной женщины на террасе. И когда он сорвал маску, то, что последовало, выглядело как вызов, брошенный лично мне.

Он делает короткую паузу.

– Вы вывели его на эту сцену, дама Элианора. Вы создали легенду и дали ей голос.

– Роль Эстевана ограничена сценой, – ровно отвечаю я. – Не ищите пожара там, где я зажгла лишь факел.

– Факелом тоже можно сжечь дом, – спокойно парирует он, не отводя взгляда. – Особенно если держать его слишком близко к занавесу. И особенно если тот, кто его держит, уверен, что огонь подчиняется ему.

Я опускаю взгляд на его тарелку.

– Господин Марек, вы уже давно не едите. Только режете мясо.

Пауза выходит короткой, но тяжелой.

Марек медленно откладывает нож, берет бокал.

– У юноши слишком много таланта и слишком мало понимания, где его место, – говорит он уже спокойнее.

– Вы угрожали ему?

– Я его предупредил.

– Запретили ему приближаться ко мне?

– Я не говорил о запрете.

– Но думали.

Он поднимает на меня взгляд.

– Постоянно.

И в этом признании – слишком прямом, слишком честном – на мгновение исчезает вся его привычная сдержанность.

Напряжение, повисшее между нами, вдруг спадает. В полумраке комнаты, под тихий треск свечей, его слова звучат как усталое признание очевидного. Он ревнует. По-мужски – глубоко и сдержанно, пряча это за словами о чести дома.

Я чувствую, как невольно опускаются плечи. Желание спорить, отстаивать свою независимость – растворяется, уступая теплу комнаты, запаху медовой глазури и его взгляду.

Он кивает на мою тарелку. В этом жесте уже нет расчета – только простая, почти будничная забота.

– Давайте есть.

Мы наконец принимаемся за ужин. Несколько минут слышен лишь тихий стук приборов.