Тень против света

Глава 5.

***

Неделю назад.

Воздух в комнате давно стал тяжёлым, пропитанным сыростью, плесенью и тем особенным, липким запахом человеческого ужаса, который въедается в стены намертво, как грибок. Тени в углах шевелились самостоятельно, сгущались, словно сворачивались в живые комки тьмы, и их беззвучный шёпот почти заглушал дрожащий, на последнем издыхании, свет одинокой лампы под потолком. Лампа знала, что здесь ей не место. Здесь правила тьма.

У дальней стены, со связанными запястьями и лодыжками, сидела девочка. Маленькая, почти бестелесная от измождения. Кожа — сплошная карта свежих ссадин и кровоподтёков, будто по ней водили грубой наждачной бумагой или колючей проволокой. Голова клонилась набок, веки дрожали, и казалось, что ещё мгновение — и тонкая, уже истончённая до паутинки нить её сознания порвётся окончательно.

Чуть в стороне, прижавшись спиной к облупленной штукатурке, стоял мужчина. Он вжимался в стену так, словно та могла проглотить его, укрыть, сделать невидимым. В широко распахнутых глазах плескался животный страх, а поверх него — жалкая, почти комичная надежда, похожая на горячечный бред.

— Не подходи Монстр! — сорвалось у него, голос треснул. Я же смотрела только на девочку. Монстр… — Он придёт! Он спасёт меня! Слышишь? Я расскажу всем, что ты сделала! Он убьёт тебя! — он захохотал. Смех у него вышел рваный, с хрипотцой, но дерзкий, будто он всё ещё пытался удержать хотя бы видимость власти. — Ты сдохнешь в муках!

— Да заткнись уже, — бросила я устало, почти равнодушно.

Ленивый взмах руки — и тень, послушная, как живая змея, сорвалась с пола. Она вытянулась чёрной лентой, обвила его шею и рывком подняла в воздух. Легко. Словно тряпичную куклу, забытый на полу носок. Его ноги забились, пальцы заскребли по пустоте, пытаясь ухватить несуществующую опору. Воздух вырывался из горла сиплым, надрывным скрежетом, но он всё равно давил слова сквозь стиснутые зубы.

— Он… найдёт… — прохрипел он, глаза вылезали из орбит. — Но если… сейчас отпустишь… я… я ничего не скажу… клянусь

Пальцы судорожно царапали воздух, скользили сквозь тень, не находя ни сопротивления, ни надежды. Страх в его взгляде сменился отчаянным, торопливым торгом.

— Эй… послушай… мы же похожи! Ты и я! Мы в одной лодке, понимаешь? Ну же! Я не выдам! Мы можем уйти вместе!

Я шагнула ближе. Слушала, как ломается его голос — трещит, крошится, словно маска из пересохшей глины, подбирая новую роль, новую ложь, лишь бы выжить ещё несколько секунд.

— Может, лодка и одна, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза, — но гребём мы точно в разные стороны. Ничтожество.

Ещё шаг.

Он дёрнулся, уголки рта свело в жалкую, кривую улыбку — ту, которой он, видимо, привык выманивать прощение или отсрочку.

— Не-еет… — выдавил он, пытаясь растянуть губы шире. — Я знаю, кто ты. Анита Зинвер. Все знают. Все знают, что ты натворила. Ты убийца. Если отпустишь… мы уйдём отсюда вместе. Никто не пострадает. Люди поверят мне, а не тебе. Я даю тебе шанс. По-настоящему даю.

В последней фразе скользнула даже тень былой наглости — тонкая, уже почти испарившаяся, но всё ещё различимая.

Я остановилась в шаге от него. Тень на его шее сжалась чуть сильнее — ровно настолько, чтобы он почувствовал, как хрустят позвонки под кожей, но не настолько, чтобы сломаться. Пока.

— Шанс… — повторила я медленно, словно пробуя слово на вкус. — Забавно. А я думала, это ты здесь просишь о пощаде. Но в одном ты всё-таки прав.

Я шагнула ещё ближе, так близко, что видела, как дрожат ресницы в его расширенных от ужаса зрачках. Заглянула туда, где страх уже пожирал последние крохи надежды.

— Мне действительно никто не поверит.

Уголки моих губ дрогнули в злой, почти ласковой улыбке. Пальцы сомкнулись на его подбородке — крепко, но без лишней спешки, словно я примеряла ошейник.

— Только вот кто тебе сказал, что у тебя вообще будет возможность что-то кому-то рассказать? Правда думаешь, что монстр просто так отпустит добычу? Наивно.

Смех чуть не сорвался с губ, но я задавила его, оставив лишь ледяной блеск в глазах.

— Свободы не будет.

Он дёрнулся, раскрыл рот, чтобы выплюнуть очередную угрозу или мольбу — не важно. Тьма не дала. Она вползла ему в глотку, густая, как смола, подавляя звук, превращая слова в мокрое, бессмысленное бульканье. Его горло сжалось, глаза закатились, пальцы забились в воздухе, царапая пустоту.

— И я напомню тебе — почему.

Я коснулась его лба кончиками пальцев. Лёгкое, почти нежное прикосновение. И чужая память хлынула на меня — тяжёлая, вязкая, как поток гнилой воды из прорвавшейся плотины.

Новый город. Новая жена. Три девочки с одинаковыми светлыми косичками. Обыденность, отшлифованная до блеска: школьные ранцы у порога, запах жареной картошки по вечерам, тихие «спокойной ночи» перед сном. И под этой глянцевой поверхностью — сладковатая, гниющая тайна, которую он нёс в себе, как драгоценность. Подглядывания через приоткрытую дверь. «Случайные» касания, от которых девочки вздрагивали, но молчали. Потом — подвал. Полумрак, пропитанный сыростью и страхом. Разорванные платьица. Связанные тонкие запястья. Задавленные всхлипы, которые он заглушал собственной ладонью. Жизни, которые он ломал играючи, с той же лёгкостью, с какой другие люди рвут бумагу.

Я вырвалась из этого потока резко, словно вынырнула из ледяной воды, хватая ртом воздух. Грудь сжало болью — не его болью, моей.

И не успела я отдышаться, как всплыла другая картина. Та, что принадлежала мне.

Похороны двух светловолосых близняшек. Мать, согнувшаяся над гробами, будто её рвали изнутри на части. И он… он рыдал так мастерски, так убедительно, что люди вокруг сами начинали всхлипывать, обнимать его за плечи, шептать слова утешения. Тогда я, как и все, смотрела и верила. Жалела их семью. Даже не позволила себе хотя бы на миг подумать в его сторону — зачем? Он выглядел таким раздавленным горем, таким сломленным.