Тень трёх столетий

Глава первая. Отшельник и дева

Век Пламени неспроста так назван, ибо тогда, три столетия назад, вспыхнул мир. Несчастья постигли оба континента: север Ниаме́и погубил гнев вулканов; Оуре́я погрузилась во мрак и холод. Пали империи: Восточная Гис сгорела в огне людских амбиций, а Западная растворилась, как дым над алтарём. Расколот оказался даже Орден Крыльев Господних, долгие годы служивший мостом между западом и востоком, а последний призрак надежды на единство угас, когда исчезли Сердца мира. И потому когда на руинах Восточной Гис родился Союз Тойха́н, этого разгневанного колосса оказалось некому умиротворить.

— Всемирная история, том II

В убогой лачуге, вдали от людей и дел, вершимых ими, сидели друг напротив друга отшельник, чересчур улыбчивый и разговорчивый для одинокой жизни, которую он вынужден был вести, и девица, слишком юная для ненависти, что плескалась в её глазах. До сего вечера оба перекинулись одной-двумя сухими фразами и потому ничего друг о друге не знали, но каким-то образом чувствовали: случись им встретиться прежде, при иных обстоятельствах, они бы наверняка попытались друг друга убить.

Через щели в ставнях брызнул яркий свет. Громыхнул гром, да так, что девица вжала рыжую голову в плечи и зарылась в одеяло из шкур.

— Мы в горах. Близко к тучам, — пояснил отшельник, разделывая и потроша рыбу. — Напомни, будь добра, как тебя зовут?

— Рин.

— Рин? Просто «Рин»? Что ж, пусть будет так. Меня можешь звать Се́йкой.

Дряхлые косые ставни задрожали от ударов дождя и ветра. Сейка совсем не обратил на это внимания и продолжил орудовать ножом.

Пользуясь тем, что отшельник на неё не смотрит, Рин стала его разглядывать, всё пытаясь понять, что перед ней был за человек. Он не казался ни высоким, ни могучим, но… несколько раз Рин пришлось опереться на его руку, и та была поистине железной. Прочные мускулы и жилы ветвились под его кожей; он был подобен дереву, которое вместо того, чтобы расти вширь и ввысь, прорастало вглубь себя. Кожа у хозяина лачуги была намного горячее, чем положено людям его роста и сложения, так же, как и у самой Рин.

Словом, всё говорило о том, что отшельник — маг.

Сейка бросил в кипящую воду всю рыбу из ведра и, почуяв на себе испытующий взор, повернул голову. Обманчивое лицо — вновь отметила про себя Рин, — лицо юноши, а не мужчины, разменявшего четвёртый десяток: большеглазое и поразительно гладкое, похожее на искусно выточенную маску. Сложились в усмешку губы — тонкие, длинные:

— Невежливо так глазеть на незнакомцев.

— Ты меня упрекаешь? — насмешливое спокойствие собеседника вывело Рин из себя. — Какой вежливый и порядочный, надо же! А меж тем когда я очнулась третьего дня, я лежала здесь, под шкурами, и была так же одета, как в тот день, когда появилась на свет! Должно быть, всё, что нужно, ты в уже подробностях рассмотрел.

— А не много ли ты о себе возомнила? — Сейка широко открыл глаза, а его лицо вытянулось, как мокрый мешок. — Ты свалилась в мой двор с небес, весь мой скудный урожай залила морской водой и забросала досками, парусиной и осколками рифа. Из-под этого мусора я тебя достал и уложил на собственное место в собственном доме. Ты горела два дня и отдала бы Творцу душу, если бы я тебя не вылечил. Ты гостишь у меня, я делюсь с тобой едой, а помнишь ли ты, что ты сделала, когда пришла в себя?

Он поднял ладонь со свежими ещё следами зубов. Рин покраснела, а её глаза так округлились, что стали похожи на голубые блюдца.

— Теперь же ты взялась меня обвинять в том, что я, дескать, видел всякое, для моих глаз не предназначенное. Тряпки твои я с тебя снял, да, чтобы их высушить — и только. Уж не думаешь ли ты, что моему разуму следовало потечь от вида крошечных титек девчонки, годящейся мне в дочери?

Уши и щёки Рин залились яркой, как огни сигнальных башен, краской, и неизвестно было, что заставляло их гореть больше: тот факт, что отшельник, похоже, действительно её как следует осмотрел, или грубое словцо, или же описание, оному словцу предшествующее.

— А меж тем, — передразнив гостью, пропел Сейка, — коль уж мы заговорили о твоих тряпках, хотел бы я знать, почему надеты на тебе были штаны и стёганка, а не, скажем, платьице и чулки.

— В мужском…

— Безопаснее? Да. Обычно. Но в случае драки и бить будут как мужчину. Впрочем, кому я это рассказываю? Достойное обращение следов, какими ты разукрашена, обычно не оставляет.

— Достойное обращение? Ты представить не можешь, что делали твои собратья! — воскликнула Рин. Она сразу же пожалела о своей горячности, но уже не смогла остановиться. — Все, кто плечом к плечу сражался со мной, мертвы! Их убили и убили жестоко! Их похоронили под грудой камней, раздробили им кости порохом! Выжила горстка людей, но они быстро позавидовали мёртвым. Я неделю тряслась в камере, с рассвета до заката слышала стоны и крики и всё думала, что меня тоже запытают до смерти. Но меня по какой-то причине сочли достаточно важной для того, чтобы заковать, запереть на корабле и увезти.

— Место, откуда ты родом, оказалось на пути Великого тойха́нского похода?

— Ты догадлив.

— А ты несколько юна для солдата. Не смотри так. Я ведь вижу, что лет тебе немного. Постарше никого не нашлось? — поджатые губы Рин красноречивей любых слов сообщили Сейке: ответа на вопрос ему не видать как своих ушей. — Положим, не нашлось. Итак, твой обман раскрылся на поле брани или чуть позже. Железки — чёрные железки — ты носила долго. Недели три, если судить по отметинам. Так получается, тойханский поход пришёл и на твою родину, почтенный маг искажений?

Рин зашипела, тщетно пытаясь сбежать от холода в складки одеяла:

— Много же тебе известно о магии и о чёрном железе. Да и участливого любопытства к судьбам незнакомцев тоже многовато. Не находишь, господин тойханский маг?

Сейка пожал плечами, зачерпнул немного супа и, подув на него, попробовал а затем заключил:

— На мой скромный вкус, вполне достаточно.