Тень твоей гордости

Пролог

Глеб

Я сижу в кресле уже, наверное, час. Или два. Время здесь, в этой комнате, потеряло смысл. Дождь лупит в стекло так, будто хочет разбить его вдребезги, и кажется, что весь Питер тонет в этой мутной жиже. А я тону вместе с ним. Телефон в руке нагрелся до температуры тела, и на экране застыла одна и та же строчка, выжженная в сетчатке: «Я ухожу. Прости».

Три слова. Десять букв и два проклятых пробела. Я прочитал их, наверное, раз тридцать. Сначала в голове включился рациональный блок: «Это шутка. Может, вирус? Или она дурачится?». Потом я набрал её номер. Гудок. Второй. Третий. И этот бездушный, резиновый голос автоответчика: «Абонент временно недоступен». Я перезванивал ещё пять раз. Вжимал кнопку вызова с такой силой, что палец онемел. Пока до меня не дошло: она просто выключила телефон. Взяла и выключила. Это такое простое действие — зажать кнопку, дождаться виброотклика, убрать в карман. Я, мать твою, привык управлять многомиллионными сделками, диктовать условия, перекраивать рынки, а тут одно нажатие кнопки уничтожило мой мир. И я ничего не могу с этим сделать. Злость поднимается откуда-то из живота, горькая, обжигающая, бессильная.

За окном — Питер, мокрый, чужой, равнодушный. Огни домов расплываются в потёках воды, превращаясь в грязные разводы. Я смотрю вниз, на мокрый асфальт, на редкие машины, на людей, которые куда-то бегут, прячась под зонтами. Всё движется, живёт, дышит. А я приклеен к этому креслу. У меня онемели руки. Нет, не от холода — в кабинете натоплено, пиджак до сих пор на мне, галстук сбит набок. Руки онемели от злости. От того, что я сжимаю кулаки так долго, что уже не чувствую пальцев.

Страх. Я почти забыл его вкус. Последний раз я пробовал эту липкую, металлическую гадость в пятнадцать, когда отца увезли на скорой, и я остался с матерью в пустом коридоре больницы, глядя на эти мертвенно-белые лампы и считая минуты до неизвестности. Я дал себе слово тогда: страх — это слабость. Слабость — это смерть для бизнеса, для жизни. Я вылепил себя из стали и бетона на этом принципе. Контроль. Абсолютный, тотальный, параноидальный. Я держал в руках каждую нить: контракты, людей, её. Думал, если ты контролируешь — ты в безопасности. Но сейчас нити оборваны, и я падаю, как кабина лифта без троса.

Я думал, что контролировал её.

Я знал её на уровне физиологии. Она вставала ровно в шесть утра, без будильника. Она пила чёрный кофе без сахара, но если предстоял тяжелый день, добавляла ложку мёда, и я знал это, потому что банка с мёдом всегда стояла с левого края её стола. Она носила лодочки на размер меньше, мучилась, но никогда, слышишь, никогда не жаловалась. Она знала, что я ненавижу запах лилий (этот приторно-сладкий запах смерти), и за семь лет ни разу не принесла их в дом. Она знала, что я сплю только на левом боку, и до самого утра держала правую половину кровати свободной — не для себя, а чтобы я мог в два часа ночи перевернуться, не задев её. Она знала обо мне всё: что я нервно кручу ручку, когда злюсь, что я не ем первое, что у меня холодные ноги по утрам.

А я не знал, когда у неё день рождения. Ну, то есть дата была в календаре, внесённая её же рукой. Я пролистывал этот календарь каждое утро, видел пометку «Эмма, ДР» и… пролистывал дальше. Я ни разу не остановился, не подумал: «А что ей подарить?», «А какой она торт любит?». Ноль эмоций. Просто строчка в расписании.

Мать звонила сегодня. Я сбросил вызов. Она оставила голосовое, я прослушал ровно половину, а потом нажал «удалить». Её голос звучал с той усталой, ледяной интонацией, которую я ненавижу больше всего: «Глеб, я всегда знала, что ты относишься к людям как к расходному материалу. Ты потерял единственного человека, который…». Я не стал слушать дальше. Не потому, что я жестокий. А потому что я знаю, что она права. И это знание — как кислота, разъедающая изнутри.

Я встаю, ноги подкашиваются. Подхожу к бару. Наливаю виски. Почти полный стакан, до краёв, так, что дрожит рука. Делаю глоток — спирт обжигает гортань, но тепло не расходится по телу. Внутри всё равно лёд.

Я возвращаюсь в воспоминания. Вот она стоит напротив меня в кабинете, две недели назад. Эмма. Смотрит спокойно, положив перед собой синюю папку. Я, не отрываясь от телефона, отвечаю в мессенджере, листаю почту. Она начинает говорить: «Глеб, нам нужно поговорить. Это важно». Я слышу её голос, но он для меня — как белый шум. Я перебиваю, даже не подняв головы: «Эм, давай завтра. У меня сделка с азиатами, голова другим занята». Она замолкает. Я краем глаза вижу, как её рука гладит обложку папки. Потом она поворачивается и выходит. Я даже не заметил, какая у неё была спина — прямая или сломленная.

На следующий день она не пришла. Я подумал: «Заболела. Завтра появится». Через день — тишина. Я написал в мессенджере сухо: «Где документы по налоговой?». Пустота. Я позвонил — «Абонент недоступен». И только на третий день меня, словно током, ударило предчувствие.

Я зашёл в её кабинет. Он был пуст. Абсолютно стерилен. Ни стикеров, ни её фотографий, ни той кофейной кружки с отбитой ручкой, которую она любила и не давала выбросить. На столе сидела Лена.

Лена. Катастрофа. Её мне втюхал Арсений Воронов. Мой заклятый конкурент. Тот самый, у которого я когда-то увёл контракт года на три вперёд. Он тогда смотрел на меня волком, а я лишь усмехнулся: «Бизнес, ничего личного». Я думал, что съел его, переварил и забыл. А он, сука, ждал. Лена была его троянским конем, а я сам впустил её в ворота.

Я нанял её, потому что поверил, что ассистент — это винтик. Функция. Что Эмма была просто удобным инструментом, а любую MBA-шку можно натаскать за неделю. Лена в первый же день принесла мне американо. Хотя я двадцать лет пью только эспрессо. Эмма знала: эспрессо, чашка должна быть подогрета до сорока градусов. От холодной стенки кофе остывает за шестьдесят секунд. Я ненавижу остывший кофе. Это мелочь, но из этих мелочей строился порядок моей жизни. Лена спросила: «А какая разница?». У неё были круглые, невинные глаза. Я тогда чуть не взорвался, но сдержался.