Тень твоей одержимости

Глава 1. Смерть на трассе

Дождь хлестала по лобовому стеклу так, что дворники не справлялись.

Я прибавила громкость магнитолы — глупый поп-хит заполнил салон, перебивая шум ливня, — и вцепилась в руль обеими руками. Костяшки побелели. Телефон на пассажирском сиденье разрывался от звонков, экран мигал именем «Шеф», но я не брала трубку. Я не могла. Я гнала.

Трасса Инчхон — Сеул в этот час была почти пустой: фуры, редкие легковушки, мокрая серость асфальта. В голове пульсировала одна-единственная мысль: успеть. Успеть к нему. Успеть до того, как он исчезнет снова.

Ким Сокчун. Единственный человек, который знал правду. Мой свидетель. Мой шанс.

Я стиснула зубы и выжала газ до ста сорока. Машина завибрировала. Дождь превратился в сплошную стену воды, фары встречных машин размазывались в жёлтые полосы. В боковом зеркале мелькнуло моё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанным пучком волос. Ким Ханыль, двадцать семь лет. Журналист-расследователь. Та, которая полезла слишком глубоко.

Та, которую уже предупредили: «Не суйся в дела, которые тебя не касаются».

Но я сунулась.

Потому что дело касалось «Чёрного лотоса». Организации, которая держала в страхе половину Сеула. Организации, о которой никто не говорил вслух. А я нашла доказательства. Нашла то, что связало их с убийством судьи Ли тремя месяцами ранее. И Сокчун был готов говорить.

— Ханыль, — сказал он вчера по телефону. Голос у него дрожал. — Я больше не могу молчать. У меня есть кое-что. То, что ты искала. Встретимся завтра. Только, ради бога, будь осторожна.

Я помнила, как сжалось сердце в тот момент. Страх и азарт смешались в один жгучий комок. Я столько месяцев копалась в грязи, стучалась в закрытые двери, получала угрозы, — и вот он, прорыв. Мой прорыв.

Телефон снова зазвонил.

Я скосила взгляд. На этот раз не «Шеф». Незнакомый номер.

И тут я увидела фары.

Нет.

Не фары. Два слепящих белых солнца, которые неслись прямо на меня. Встречная полоса. Грузовик. Он выскочил из-за поворота внезапно, как чёртово привидение, — слишком быстро, слишком близко.

Я рванула руль вправо. Машина завизжала, её занесло на мокром асфальте. В ушах ударил скрежет металла. Мир перевернулся.

Небо. Земля. Фары. Снова небо.

А потом — удар.

Страшный, глухой, сминающий всё внутри. Меня швырнуло сначала вперёд, потом вбок. Ремень безопасности впился в грудь, перехватил дыхание. Что-то хрустнуло — не в машине, нет. Во мне. В рёбрах. В позвоночнике. Боль пришла не сразу — сначала был шок, а потом она накрыла меня, как цунами: горячая, всепоглощающая, ослепляющая.

Я не могла дышать. Воздух превратился в стекло.

Машина остановилась. В салоне пахло бензином и чем-то горелым. Магнитола ещё играла — тот же поп-хит, теперь будто сквозь толщу воды. Я попыталась пошевелиться и не смогла. Попыталась позвать на помощь — из горла вырвался только хрип.

Страх пришёл позже.

Осознание, что я умираю, накрыло меня волной ледяного ужаса. Я чувствовала, как жизнь утекает из тела — медленно, капля за каплей, будто вода сквозь сжатые пальцы. Перед глазами потемнело, потом посветлело, потом снова потемнело.

Я вспомнила маму. Её лицо, её голос: «Ханыль-а, не рискуй так. Пожалуйста».

Потом — Сокчуна. Наши встречи в тёмных кафе, его трясущиеся руки.

Потом — человека, которого я никогда не видела. Того, чьё имя боялась произносить даже шёпотом.

Квон Дохён. Глава «Чёрного лотоса».

Он был просто именем в моих документах. Просто тенью за спинами моих источников. Просто мужчиной без лица. Но сейчас, лёжа в искореженной машине с переломанным телом, я почему-то подумала о нём. О том, как глупо. Я умираю, так и не увидев его. Так и не рассказав правду.

Дождь заливал разбитое стекло. Капли падали на моё лицо, холодные, как поцелуй смерти. Я смотрела в серое небо и пыталась удержать ускользающее сознание.

— Пожалуйста, — прошептала я. Непонятно кому. Богу? Вселенной? Смерти? — Пожалуйста, дай мне ещё шанс.

Небо ничего не ответило.

Оно просто погасло.

Тьма была абсолютной.

Не та тьма, которую видишь, когда закрываешь глаза. Нет. Другая. Густая, как дёготь. Вязкая. Бесконечная. В ней не было ни звуков, ни запахов, ни ощущений, — ничего, кроме холода, пронизывающего до самых костей.

Я не знала, сколько пробыла в ней. Секунду? Вечность? Время потеряло смысл. Мысли путались, дробились на осколки, собирались обратно и снова рассыпались.

«Я умерла».

Эта мысль пришла откуда-то издалека, чужая и одновременно страшно правильная. Я умерла. Вот так просто. На мокрой трассе, в тридцати километрах от Сеула, с именем мафиози на губах и недописанным расследованием в ноутбуке.

Смешно. Нет — не смешно. Глупо.

Я хотела заплакать, но не было глаз, чтобы плакать. Хотела закричать, но не было рта, чтобы кричать. Только мысли. Только память. Только я — Ханыль, которая всегда лезла не в своё дело, — оставшаяся наедине с вечностью.

А потом тьма начала меняться.

Сначала — тепло. Слабое, еле заметное, где-то на границе восприятия. Оно шло откуда-то снизу, поднималось по венам, растекалось по телу. У меня было тело. Я чувствовала его. Руки. Ноги. Пальцы. Сердце.

Сердце билось.

Я слышала его — глухие, размеренные удары. Тук. Тук. Тук. Чужое? Нет. Это моё сердце. Оно стучало в груди, и с каждым ударом тепло становилось сильнее, ярче, реальнее.

А потом пришёл свет.

Резкий, беспощадный, бьющий прямо в глаза. Я зажмурилась — зажмурилась! — и попыталась прикрыть лицо рукой. Рука слушалась.

Я открыла глаза.

Белый потолок. Белые стены. Узкое окно без штор, за которым лил всё тот же дождь. Пахло не бензином. Пахло чем-то сладким — духи, пудра, женский запах.

Я дышала. Полной грудью. Воздух входил в лёгкие свободно, без боли. Рёбра не хрустели. Позвоночник не был сломан.

Я рывком села на кровати.

Это была не моя кровать. Не моя комната. Не моё тело.

Я смотрела на свои руки — тонкие, с длинными пальцами и аккуратным маникюром. Бледная кожа. Фарфоровая, почти прозрачная. Ни шрама от ножа на ладони, который я заработала в двадцать два, когда упала с лестницы в редакции. Ни родинки на запястье.