Тень твоей улыбки

Глава 5. Запах твоего страха

Магнитная карта обжигала ладонь. Не метафорически — я сжимала её так сильно, что острый пластик впивался в кожу. «Ключ у Е.», — говорила записка. Но Елена не знала, куда он ведёт. Виктор Семёнов. Теперь у меня было имя. Гугл выплюнул на меня сухую справку: совладелец сети премиальных автосалонов, меценат, вхож в арт-сообщество. Его улыбка на фото с какого-то вернисажа была безупречной и пустой, как витрина дорогого магазина. В его глазах я увидела то же, что и в глазах Новикова: холодную, расчётливую оценку объекта. Только у Новикова объектом была я. У Семёнова, похоже, был весь мир.

Я вернулась в квартиру с ощущением, что воздух стал гуще, тяжелее. Меня преследовал запах мастерской Елены — краски, лака, лжи. Он въелся в волосы, в одежду. Я заперлась в ванной, включила воду погорячее и стояла под почти кипящими струями, пока кожа не покраснела. Но смыть это ощущение грязной тайны было невозможно.

Ночь была самой страшной. Я лежала в нашей постели, обхватив себя руками, и призраки прошлого оживали в темноте с пугающей чёткостью.

Память пробила брешь в сегодняшнем дне, яркую и жгучую.

Мы были в Венеции. Поездка, организованная, якобы, для клиента Марка. Мы жили в отеле с видом на канал, и там, за тяжелыми бархатными шторами, происходило волшебство. Однажды ночью, после ужина с шампанским, он опустился передо мной на колени прямо на мраморном полу ванной комнаты. Он целовал мои бёдра, живот, грудь, и его губы были горячими и влажными от шампанского. Он не говорил ни слова, только смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах горел такой огонь обожания, что мне было почти страшно. Потом он поднял меня, поставил перед огромным зеркалом в золочёной раме, встал сзади и прижал мою ладонь к холодному стеклу. «Смотри, — прошептал он, входя в меня, и его дыхание обожгло ухо. — Смотри, какая ты красивая. Моя Венера. Моя единственная правда во всей этой... мишуре». Его движения были медленными, почти болезненно нежными, а потом он резко вцепился мне в бедра, и ритм сменился на яростный, властный, как будто он хотел навсегда впечатать себя в меня, в этот момент, в наше отражение в венецианском зеркале. Я кричала, и он ловил мой крик своим ртом. А потом, когда всё закончилось, и мы стояли, тяжело дыша, он прижал лоб к моей спине и сказал так тихо, что я едва расслышала: «Прости меня, Сашенька. За всё».

«За всё». Тогда я думала, что это просто эмоциональный всплеск. Сейчас эти слова висели в темноте тяжёлым, отравленным плодом.

Я вскочила с кровати, задыхаясь. Мне нужно было понять, куда ведёт этот ключ. Я взяла его и пошла по квартире, поднося к каждой металлической поверхности, как сумасшедшая. Дверные ручки, петли, замок сейфа, который мы никогда не использовали, внутренняя часть микроволновки (абсурд, но отчаяние творит чудеса). Ничего.

Рассвет застал меня сидящей на полу в гостиной, с картой в руках и пустотой в голове. Солнечный луч упал на старинный секретер моей бабушки, который стоял в углу. Марк всегда восхищался им, говорил, что в таких вещах живёт дух. Я подошла к нему, машинально проводя пальцами по резному дереву. И вдруг мои пальцы нащупали едва заметный, холодный металлический штифт в орнаменте розы. Я надавила.

Тихий щелчок. Одна из панелей секретера отъехала в сторону, открыв узкий сейф, встроенный в стену за мебелью. Сейф с магнитным замком.

Руки дрожали. Я поднесла карту. Загорелся зелёный свет. Дверца открылась беззвучно.

Внутри не было денег. Не было драгоценностей. Там лежала толстая папка с документами и маленький, но тяжёлый металлический флеш-накопитель в виде чёрного квадрата.

Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Я вытащила папку и села на пол, разложив бумаги перед собой.

Это была финансовая отчётность. Но не по галерее Марка. Это были проводки через офшоры, списки картин с пометками «оригинал» и «копия», переписка с аукционными домами, распечатки почты. Имена, цифры, суммы с шестью нулями. И в центре всей этой паутины — Виктор Семёнов. Он был не просто инвестором. Он был архитектором. Марк лишь продавал.

И была ещё одна папка. Тоньше. Я открыла её. И воздух вырвался из моих лёгких.

Там были фотографии. Мои фотографии. Я иду на работу. Я покупаю кофе. Я выхожу из метро. Снято с разных ракурсов, в разные дни. И последняя — я стою на балконе нашей квартиры, в одном его халате, и смотрю в ночной город. Её датировали прошлой неделей. За несколько дней до его смерти.

И на обороте последней фотографии, его твёрдым, знакомым почерком: «С. — неприкосновенна. Это граница. В. должен понять. Если что-то случится — всё идёт в прокуратуру и в прессу».

Он знал. Он знал, что за мной следят. Знал, что я стану мишенью, если он сделает шаг. И он попытался меня защитить. Этими документами. Своей угрозой.

Слёзы текли по моему лицу, но я даже не замечала их. Я гладила пальцами его почерк, эти резкие, сильные буквы. Он поставил мою безопасность выше своей жизни. Эта мысль была одновременно самой прекрасной и самой ужасной в мире.

Я подключила флешку к ноутбуку. Там был один видеофайл. Я нажала «play».

На экране появился Марк. Он сидел за своим рабочим столом дома, в рубашке, которая висела теперь неприкосновенно в шкафу. Он выглядел уставшим до предела, но его взгляд был твёрдым.

«Если ты это смотришь, Саша, значит, меня больше нет. И ты нашла мой „чёрный ящик“. Прости меня. За всю эту ложь, в которой я заставил тебя жить. Я думал, что смогу оградить тебя, создать идеальный мир. Оказалось, я лишь построил тебе золотую клетку и поставил под удар. Документы в папке — это всё, что у меня есть против Виктора. Этого достаточно, чтобы разрушить его. Но будь осторожна. Он как хищник — чует слабину за версту. Его оружие — страх. Он питается им. Не дай ему почувствовать твой страх, Сашенька. Действуй быстро и жёстко. Я... — его голос дрогнул, он посмотрел прямо в камеру, и в его глазах стояла такая боль и любовь, что мне захотелось закричать. — Я любил тебя больше жизни. И я умираю, зная, что это была единственная правда во всей моей лживой жизни. Удачи, малыш. И прощай».

Запись оборвалась. Я сидела, обхватив голову руками, и рыдала. Рыдала так, будто ещё не хоронила его. Будто только сейчас увидела его гроб. Он прощался со мной. Заранее. И оставлял мне не наследство, а оружие и предостережение.

«Запах твоего страха».

Теперь я поняла, что он имел в виду. Виктор охотился на слабость. Он учуял её в Марке — слабость в виде любви ко мне. И убил его.

Он не должен учуять её во мне.

Я умылась ледяной водой, глядя на своё отражение в зеркале. Глаза были красными, но в них появилась сталь. Такая же, что была в его глазах на записи.

Я не знала, как именно я буду использовать эти документы. Бросить их в лицо Новикову? Попытаться шантажировать самого Виктора? Отправить в СМИ анонимно?

Но я знала одно: игра изменилась. У меня в руках была бомба. И теперь я должна была решить, куда её бросить, чтобы не взорваться самой.

Я приложила флешку к губам. Она была холодной, как его кожа в последнее утро.

«Я не боюсь, — прошептала я ему, где бы он ни был. — Я пойду до конца. За нас».

И впервые за многие дни я почувствовала не пустоту, а тяжесть. Тяжесть долга, мести и невыплаканной любви. Это было почти невыносимо. Но это было лучше, чем ничего.