Тень твоей улыбки

Глава 11. Искусство молчания

Новикова увезли в больницу. Пуля, к счастью, лишь содрала кожу и мышцу, не задев кость. «Производственная травма при задержании», — сухо сказал он коллегам. Ни слова обо мне. Он стал для меня тихим щитом, и эта тишина обжигала сильнее всяких слов.

Меня перевезли в новое «безопасное место» — ещё более унылое, чем предыдущее. И в этой казённой тишине меня настигло то, от чего нельзя было убежать. Не страх. Чувство. Острое, живое, неудобное. Запах его крови на моих руках, его спина, заслонившая меня от выстрела, его сдержанное «всё не зря» висели в воздухе.

Я пыталась заткнуть эту дыру в душе воспоминаниями. Но они пришли не спасительными, а карающими.

Тогда. Ночь перед днём, когда всё пошло под откос.

Мы с Марком лежали в постели, и что-то висело в воздухе. Нежность закончилась. Осталась только голая, нервная правда. Он лежал на спине, глядя в потолок.

— Саш, — сказал он тихо. — А что, если я — не тот, за кого себя выдаю?

Сердце ёкнуло, но я сделала вид, что не понимаю.
— В смысле? Ты же мой Марк. Успешный, красивый, любящий.
Он горько усмехнулся.
— Успешный. Да. А если я скажу тебе, что мой успех пахнет не лаком для картин, а чем-то гораздо более гнилым?

Я перевернулась на бок, смотря на его профиль.
— Марк, что случилось? Ты пугаешь меня.
Он повернул голову, и в его глазах был такой страх и уязвимость, что мне стало физически больно.
— Я хочу всё бросить. Уехать с тобой. Куда-нибудь, где нас никто не знает. Начать с чистого листа. Ты поедешь со мной? Если у меня... не будет ничего? Ни денег, ни имени, ничего.

Это был самый откровенный разговор за всё время. Он не просил прощения. Он предлагал выбор. И я, дура, испугалась этой тьмы, которую он приоткрыл.

— Не говори так, — прошептала я, прижимаясь к нему. — У нас всё прекрасно. У нас есть эта квартира, планы... Ты просто устал. Всё наладится.

Он посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. В нём была надежда, что я скажу «да». Что я пойду за ним в ад, если надо. А я сказала «всё наладится». Отгородилась от его бездны банальностью. Он закрыл глаза, и его лицо стало маской.

— Конечно, — выдохнул он. — Наладится. Прости, напугал тебя. Забудь.

И он повернулся ко мне спиной. Впервые за всё время. Мы не спали. Мы просто лежали в темноте, разделённые невысказанной правдой. Если бы я тогда обняла его и сказала «Поехали. Куда угодно»... Может, он был бы жив. Но я выбрала удобную ложь, а он ушёл в свою, один, неся её, как крест.

Сейчас.

Сейчас меня тянуло к человеку, который не предлагал красивую неправду. Который шёл в бой с правдой в руках, даже если эта правда могла его сломать. И это моё чувство казалось мне чудовищным предательством. Я предавала память Марка, его жертву, его «люблю тебя больше жизни». Как можно думать о другом, когда его могила ещё свежа? Когда его убийца на свободе?

В дверь постучали. Не кодом, как Новиков, а нервно, быстро. Я подошла к глазку. Лика. Её лицо было бледным, испуганным.

Я открыла, оставив цепочку.
— Как ты нашла?
— Твой следователь. Новиков. Он... он позвонил мне. Сказал, что ты в опасности, и что... тебе может понадобиться женская помощь. Что-то вроде того.

Это было на него похоже. Тихая забота, даже раненым.
— Входи.

Лика влетела в квартиру, оглядываясь.
— Боже, что происходит? Я слышала, у тебя была перестрелка! Марк... он ведь вляпался во что-то ужасное, да?

Я кивнула, устало опускаясь на стул. Она села напротив, её руки дрожали.
— Этот Виктор... он звонил мне. После... после того как тебя нашли. Спрашивал, не выходила ли ты на связь. Говорил, что если я что-то знаю, то лучше рассказать. Что он «заботится о безопасности семьи Марка». — Она сглотнула. — Он звучал так... спокойно. Мёртвым спокойствием. Я испугалась.

В её страхе не было фальши. Но я помнила её ревность, её холодность. Доверять ли?
— Тебе не надо было сюда идти. Это опасно.
— Он был моим братом! — вырвалось у неё, и в её глазах блеснули слёзы. — Да, я завидовала тебе. Ненавидела, что он тебя обожествлял. Но я его любила. И если этот ублюдок его убил... Я хочу помочь. Чем могу.

Мы смотрели друг на друга — две женщины, связанные любовью и ненавистью к одному человеку. Враг у нас был общий. Это было слабым, но мостом.

Позже, когда Лика ушла (я не стала её удерживать, но дала номер одноразового телефона), пришло сообщение. С неизвестного номера. Всего две строчки: «Александра. Я видела, что случилось. Он перешёл все границы. Я готова дать официальные показания. Против него. Елена.»

Елена. Художница, чьи руки создавали ту самую ложь, что погубила Марка. Её страх был мне понятен. Но её внезапная готовность к подвигу? Слишком удобно. Это могла быть и ловушка Семёнова — выманить меня или Новикова на контакт.

Я оказалась в центре паутины. Лика с её обидой. Елена с её страхом. Новиков с его... раной и молчаливой преданностью. И я, разрывающаяся между долгом перед мёртвым и живым чувством к человеку, который был здесь и сейчас.

На следующий день пришёл Новиков. Рука перевязана, лицо ещё более осунувшееся, но взгляд чистый и прямой. Он принёс еду, проверил окна, молча поставил чайник.

— Документы в работе, — наконец сказал он, не глядя на меня. — Есть движение. Скоро будет результат.

— Твоё плечо?
— Заживает.

Неловкое молчание повисло в воздухе, густое, как туман. Он чувствовал моё смятение. Чувствовал, как я отдаляюсь.

— Александра, — он произнёс моё имя с какой-то новой, тихой интонацией. — То, что происходит... это нормально. Чувствовать не только боль. Чувствовать... благодарность. Или что-то ещё. Ты не обязана себя корить.

Он понял. Без слов. Его проницательность была невыносимой. Она вскрывала мою внутреннюю борьбу, выставляла её на свет.

— Я ни в чём себя не корю, — резко сказала я, отворачиваясь к окну. — У меня есть одна цель. Всё остальное — шум. Не усложняй.

Я чувствовала, как он замер за моей спиной. Слышала его тихий, ровный вдох.
— Понятно, — произнёс он с безупречной, почти ледяной нейтральностью. — Я усложнил. Прости. Буду держать дистанцию. По делу.