Тень твоей улыбки

Глава 13. Маска, сросшаяся с кожей

Встреча с Еленой была назначена в нейтральном месте — читальном зале старой, почти заброшенной библиотеки. Конспирация уровня шпионского романа, но после ночи в тире Новиков не оставлял ничего на волю случая. Он сам привез меня, провёл через чёрный ход, указал на дальний стол, где под абажуром зеленой лампы сидела Елена, похожая на призрак.

— У вас пятнадцать минут, — сказал он, его голос был низким и безэмоциональным. — Я буду у выхода. Любое движение — выходите немедленно.

Он не смотрел мне в глаза. С тех пор, как я сказала «спасибо», между нами повисла новая стена — стена его собственной сдержанности. Он отступил в тень между стеллажами, растворившись в полумраке, но я чувствовала его присутствие каждой клеткой. Охранник. Надзиратель. Союзник.

Я подошла к столу. Елена вздрогнула, увидев меня. Её руки сжимали потрёпанную сумочку.

— Вы пришли, — выдохнула она.
— Вы хотели говорить.
— Да. О нём. О Марке. — Она посмотрела на меня своими усталыми глазами художницы. — Вы знаете, почему он выбрал именно меня? Для подделок? Потому что я умею не просто копировать. Я умею влюбляться в оригинал. Вживаться в него. Он говорил: «Елена, ты должна не нарисовать Левитана, ты должна стать им на время». И я... я становилась. А он продавал мои перевоплощения. И это было... почти красиво. Пока не стало страшно.

Я слушала, и в голове всплывало воспоминание. Нежное и жестокое одновременно.

Марк, за полгода до смерти. Загородный отель.

Он разбудил меня среди ночи.
— Вставай. Пойдем.
Он повел меня босую по холодному паркету в пустой номер на первом этаже. Там, в центре комнаты, на мольберте стояла картина. Неоконченный портрет молодой женщины.
— Это кто?
— Никто. Просто лицо. — Он подвел меня к холсту, взял мою руку и провел пальцами по густой, еще влажной краске. — Чувствуешь? Это всего лишь мазки. Пигмент, масло, лён. Но завтра кто-то заплатит за него полмиллиона, потому что будет верить, что это — душа. — Он повернул меня к себе. Его глаза в лунном свете были неземными. — Вся наша жизнь — такая картина, Саша. Слой за слоем. Правда, ложь, ещё ложь, а сверху — лак красоты, чтобы не было видно трещин. Я устал быть художником. Я хочу быть просто... холстом. Чистым. Для тебя.

Он опустился на колени и обнял меня за ноги, прижавшись щекой к животу. Это был жест абсолютной капитуляции.
— Возьми меня, — прошептал он. — Возьми всего. Без красок. Без лака. Каким есть.
Я гладила его волосы, чувствуя, как дрожит его тело. Я думала, это смирение. Теперь понимаю — это был ужас. Он уже знал, что выбраться невозможно. Что его «холст» давно пропитан такой грязью, что её не отмыть. А я, вместо того чтобы сказать «встань, мы справимся», просто плакала над ним, любуясь красотой его жеста. Красотой, которая была последним, отчаянным слоем лака.

— Он боялся, — тихо сказала Елена, возвращая меня в настоящее. — Но не смерти. Он боялся за вас. Семёнов... Виктор... он не просто бизнес-партнер. Он — тень. Он становится тобой. Входит в жизнь, в привычки, в мысли. Марк понял это слишком поздно. Он пытался отгородить вас, создать иллюзию, что вы — его слабое место, его ахиллесова пята. Надеялся, что Семёнов будет давить на него через вас, но не тронет. Глупость.

— Вы его видели? Семёнова?
Она побледнела и покачала головой.
— Нет. Только голос по телефону. И... приказы. Переданные через Марка. Но Марк в последнее время стал их игнорировать. Говорил: «У меня есть план. Я выведу его на свет. Заставлю показать лицо».

План. Всё тот же план. Страховка. Документы. Которые теперь были у Новикова.

Я посмотрела туда, где он стоял. Его силуэт был неподвижен. Часовой. Защитник. И вдруг, словно молния, в сознании ударила мысль, от которой похолодела кровь.

Слишком удобно.
Он появился сразу после убийства.
Он вёл дело, но улики против меня росли, как грибы.
Он знал всё. О складе. О Елене. Он нашёл её для меня.
Он был рядом в каждую минуту опасности. Слишком рядом.
Он брал пулю, но пуля лишь скользнула. Слишком вовремя.
Он был проницателен, умен, терпелив. Таким и должен быть хищник, чтобы загнать жертву в угол, чтобы заставить её доверять.

Артём Новиков. Виктор Семёнов.
Одно лицо. Две маски.

Я встала так резко, что стул заскрипел.
— Мне пора.
Елена испуганно кивнула. Я прошла мимо стеллажей к выходу. Он шагнул навстречу.
— Всё в порядке?
— Всё, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. Я искала ложь. Искала тень Виктора. Видела только усталость. И глубокую, неподдельную озабоченность. Искусный актёр. Маска, сросшаяся с кожей.
— Отведете меня? — спросила я, и голос не дрогнул.
— Конечно.

В машине царило молчание. Я смотрела на его профиль, на руки на руле. Руки, которые могли рисовать поддельные картины. Руки, которые могли держать пистолет, стреляя в Марка. Руки, которые перевязывали мне рану.
— Артём, — сказала я. — А что, если Семёнова не существует?

Он медленно повернул голову, встретив мой взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни гнева. Была глубокая, бездонная печаль.
— Что вы имеете в виду?
— Что, если это просто имя? Пугало. А настоящий убийца — кто-то, кто всё время был рядом. Кто водит меня за руку, подводя к нужному выводу. К нужной пропасти.

Он не ответил. Не стал оправдываться. Он просто смотрел на дорогу, и его челюсть была напряжена.
— Вы вправе так думать, — наконец произнёс он тихо. — Я дал вам для этого все основания. Моя профессия... она учит быть тенью. Входить в доверие. Лгать во благо дела. Иногда я и сам забываю, где кончается роль и начинаюсь я.

Это не было признанием. Это было... откровением другого рода. Признанием в собственной пустоте.

Он довёз меня до безопасной квартиры и, как всегда, проверил замки.
— Завтра, — сказал он, уже в дверях, — мы получим санкцию на прослушку телефонов Семёнова. И на обыск. Это конец игры.

И он ушёл. Оставив меня наедине с чудовищной догадкой и леденящим ужасом: если он — Виктор, то всё, что он делает, ведёт меня в ловушку. Если он — не Виктор, то я только что предала единственного человека, который искренне пытался мне помочь. И оба варианта казались одинаково правдоподобными.

Артём Новиков не поехал в тир. Он пришёл на кладбище. К Наташе. Он садился на холодную землю у её надгробия только в самые трудные моменты. Сегодня был именно такой.

— Наташ, — прошептал он, касаясь пальцами букв её имени. — Я запутался. Совсем.

Он видел подозрение в её глазах. Это было закономерно. Он вел себя как идеальный подозреваемый: слишком компетентный, слишком вовлечённый, слишком... привязанный. Но он не мог иначе. С первого дня, с той минуты, как он увидел её в прихожей — испуганную, но не сломленную, — он узнал в ней ту же боль, что съедала его самого. Только её боль была свежей, острой, и она боролась. А он давно смирился.

Наташа боролась до конца. Она билась за каждый день, и её мужество было солнечным, светлым. Сашино мужество было ночным, отчаянным, похожим на ярость загнанного волка. Он любил Наташу за её свет. К Саше его тянуло как к родственной душе, познавшей тьму изнутри. И это влекло сильнее, чем должно было.

Он не убивал Марка Орлова. Но он знал, кто это сделал. Знает с самого начала. У него есть догадки, улики, но не хватает последнего звена — неоспоримой доказательной базы. И он использует Сашу как приманку, как динамит, чтобы взорвать эту стену молчания. Он манипулирует ею. Рискует ею. Потому что иначе убийца не попадётся. И он ненавидит себя за это. Ненавидит за подозрение в её глазах, которое он сам же и посеял. Но больше всего он ненавидит ту часть себя, которая надеется, что когда всё кончится, эта ярость в её глазах сменится чем-то другим. Хоть на миг.

— Прости меня, — сказал он холодному камню. — Я забыл, как быть просто человеком. Я стал только функцией. И теперь... теперь я начинаю путать долг и...

Он не договорил. Признаться даже мёртвой жене в том, что он чувствует к другой женщине, было выше его сил. Он встал, отряхнул пальто и пошёл прочь, оставляя свою исповедь в могильном холоде.

Но у него не было выбора. Игра вступила в финальную фазу. И ему предстояло сыграть свою роль до конца. Роль следователя Новикова. Роль тени. Роль человека, который, возможно, слишком поздно понял, что маска, которую он носил годами, чтобы выжить, намертво приросла к лицу. И снять её — значит сорвать кожу до мяса. До той самой боли, которую он видит в глазах Александры Беловой. До боли, которая делает их такими страшно похожими.