Тень в Зеркальных Лесах

Жизнь в заточении

Прошли недели, слившиеся в месяцы. Время в Изолированных Кварталах текло иначе, чем на поверхности или в эльфийских лесах. Его мерой был не восход солнца, а смена дозоров, ритмичный гул Великой Кузницы в отдалённых шахтах (по нему можно было сверять часы) и приход наставника Громбра, картографа с бородой, заплетённой в аккуратные, похожие на свитки карт, косы.

Их мир свелся к трем каменным комнатам. Две кельи, разделенные стеной с зарешеченным окном-проемом, и общая зона со столом, двумя скамьями, очагом (дымоход вел куда-то в сложную систему вентиляции) и нишей с водой, которая поступала по медной трубе раз в день. Все углы были скруглены, все поверхности отполированы до невозможности спрятать даже пылинку. Ничего лишнего. Ничего живого.

Первые дни были самыми тяжелыми. Лираэль впала в глухую, молчаливую депрессию. Её мир, построенный на гармонии и песне, здесь рухнул. Воздух не резонировал, камень не отзывался, даже вода из трубы была «мертвой» — чистой, но лишенной того животворящего заряда, к которому она привыкла. Она часами сидела на своей каменной плите-кровати, укутавшись в грубый гномий плащ, и смотрела в стену. Попытки Сергея растормошить её наталкивались на пустой, отсутствующий взгляд.

Сергею было проще. Тюрьма — это просто другая аномалия. Нужно было изучить правила, найти границы, понять систему. Он начал с наблюдения. Скрытые глазки для наблюдения он обнаружил на третий день — по едва уловимому отсвету хрустальной линзы в камне. С этого момента он знал, что за ними следят всегда. Это не парализовало, а дисциплинировало.

Громбр приходил каждый день в одно и то же время. Он приносил еду — плотный, как кирпич, грибной хлеб, похлебку из корнеплодов, кружку горького чая. И вопросы. Всегда вопросы.

- Имя-ваше? спрашивал он на ломаном, но понятном наречии, которое Сергей начал называть подгорным.

- Серг. Лираэль, отвечал Сергей, указывая жестами.

- Мир-ваш. Как форма?

Сергей пытался объяснить. Рисовал углем на сланцевой доске, которую Громбр оставил им в кредит. Солнце, деревья, ручьи. Гном хмурился.

- Небо-крыша. Слабый. Нет свода каменного. Опасный мир, заключал он и делал пометки в своей книге, переплетённой в каменные плитки.

Обмен был суров, но честен. За информацию о свойствах плакун-травы (Громбр был разочарован, узнав, что это не алхимический реагент, а просто вонючее растение) они получили два шерстяных одеяла. За описание принципа действия зажигалки (гном долго вертел её в руках, восхищённо цокая языком перед простотой кремня и колесика) — набор простых деревянных мисок и ложек.

Сергей превратил выживание в проект. Он выпросил (в обмен на рассказ о принципе ловушки-петли) обрезки кожи и сухожилий, оставшиеся после починки доспехов стражи. Из них он, пользуясь мультитулом (который гномы с любопытством изучили, но вернули, сочтя «сложной игрушкой»), начал мастерить вещи. Прочные ремешки, чтобы фиксировать одежду, подобие тапочек из кожи поверх их истоптанной обуви, позже — сложную сетку для хранения мелких вещей на стене. Его действия были медленными, методичными, лишёнными суеты. Это был язык, который гномы начинали понимать и уважать: целесообразность, мастерство, экономия материалов.

Пробуждение Лираэль случилось неожиданно. Однажды Громбр принес не хлеб, а небольшую чашу с бледно-розовыми, полупрозрачными пещерными орхидеями. Он сделал это без объяснения, просто поставил на стол. Возможно, это был эксперимент. Возможно, жест, смысл которого был понятен только ему.

Лираэль, проходя мимо, замерла. Она смотрела на цветы, которые жили без солнца, в самом сердце камня. Она медленно протянула руку, коснулась лепестка. И заплакала. Не от горя, а от чего-то иного. Это была первая живая, хрупкая и прекрасная вещь в этом каменном мешке. Она не пела. Она прошептала что-то на своём языке, и её палец, коснувшись стебля, заставил цветок едва заметно дрогнуть, повернувшись к её ладони.

Громбр, наблюдавший из-за глазка, сделал пометку: «Реакция на каменную флору. Эмоциональный отклик. Контакт не магический, но… симпатический».

С этого дня Лираэль изменилась. Она не пыталась больше петь. Она начала ухаживать. Выпросила (ценой рассказа о том, как эльфы общаются с деревьями) глиняный горшок и клочок мха. Создала маленький садик на своем подоконнике. Поливала его скудной водой из своей порции, говорила с растениями шепотом. Это был её способ остаться собой в мире, враждебном её сути. И это гномы, ценившие упорный труд и заботу о своём хозяйстве, тоже поняли. Её пайку даже немного увеличили.

Языковой барьер начал рушиться. Сергей схватывал подгорный быстро. Он учил не слова, а концепты. «Крепко» (прочность). «Порядок» (закон, система). «Выгода» (польза, обмен). «Камень-память» (история, долг). Лираэль училась медленнее, но её понимание было иным — она чувствовала эмоциональные оттенки в грубых звуках, улавливала уважение в интонации Громбра, когда тот говорил о «крепкой работе» Сергея.

Рутина стала их якорем. Утром — проверка «хозяйства». Сергей осматривал их скудное имущество, чинил что-то. Лираэль ухаживала за мхом и орхидеями. Потом — совместная гимнастика (Сергей настаивал, чтобы не атрофироваться). Обед с Громбром и его вопросами. Вечером — они часто сидели у холодного очага (огня им не разрешали) и… разговаривали. Вначале от безысходности. Потом — чтобы не сойти с ума. Сергей рассказывал о Зоне, об аномалиях, о сталкерах. Лираэль — о лесах Мирревала, о песнях ветра, о своих сородичах. Они были друг для друга единственной связью с миром, который хоть как-то имел смысл.