Тень в Зеркальных Лесах

Шанс на побег

Операция по закрытию Разлома напоминала странный, жутковатый балет, поставленный на краю бездны.

Штольня Воздушной Жилы была преображена. Вместо пыльной заброшенности царил суровый порядок. По периметру стояли гномы-ритмисты с медными пластинами и специальными молоточками. В центре, перед всё ещё мерцающей язвой реальности, возвышалось сооружение Сергея — «Стяжка», три массивных ворота с намотанными тросами из мифриловой проволоки, на концах которых сияли заточенные осколки Горного Сердца. От них веяло холодом и едва уловимой, звенящей в костях вибрацией.

Лираэль стояла у самого края разлома, бледная как мел, но невероятно сосредоточенная. Её руки лежали на двух медных стержнях, воткнутых в пол. Она была «сенсором», её задача — чувствовать малейшие изменения в «пульсе» язвы и направлять ритмистов.

Сергей занял позицию у главного штурвала «Стяжки». Его лицо было маской сталкерского спокойствия, но в глазах горел тот самый холодный огонь, который видели лишь те, кто ходил с ним на вылазку в самое пекло Зоны.

Сигрид Руническое Око, наблюдая с командного пункта за толстым кристаллическим стеклом, дала сигнал.

— Начинаем! — прозвучал её голос, усиленный рупором.

Лираэль закрыла глаза. Она не пела. Она слушала. И затем, кивком головы, дала первый отсчёт.

Гномы-ритмисты начали бить. Тук. Тук-тук. Тук. Монотонный, гипнотический стук заполнил штольню. Это не была песня. Это был кардиостимулятор для реальности, грубый, механический, но невероятно точный. С каждым ударом мерцание разлома становилось чуть более регулярным, чуть менее хаотичным.

Лираэль жестами указывала: «Быстрее», «Медленнее», «Сильнее тут». Её тело было покрыто испариной, губы подрагивали — пропускать через себя боль разлома было мучительно. Но она держалась.

— Стабилизация достигнута! Фаза два! — крикнул главный геомат, следящий за приборами.

Сергей не стал ждать второго сигнала. Он с силой провернул первый штурвал. Мифриловый трос со свистом пронзил воздух, и остриё из кристалла Горного Сердца вонзилось в мерцающий край разлома слева. Разлом вздрогнул, из его глубины донёсся приглушённый, скрежещущий звук. Пространство вокруг «иглы» на мгновение стало чётким, твёрдым, как стекло.

— Удержание! — рявкнул Сергей, и гномы у ворота зафиксировали трос.

Второй трос вонзился справа. Третий — сверху. Теперь язва была зафиксирована тремя сияющими точками, стягивающими её, как скобами. Но она сопротивлялась. Из её глубины повалил иней, поплыли видения — обрывки чужих миров, тени неведомых существ, звуки ржавых механизмов и забытых песен. Воздух затрещал от статики.

— Давление нарастает! Ритм, держать! — закричала Лираэль, её голос сорвался от напряжения.

Гномы били что есть мочи. Медные пластины гудели, некоторые трескались. Но ритм не сбивался. Сергей, стиснув зубы, начал вращать все три штурвала по очереди, с силой стягивая тросы. Мускулы на его руках вздулись, жилы на шее налились кровью. Мифрил звенел, кристаллы светились ослепительно. Края разлома начали неумолимо сближаться.

И тогда из глубины язвы вырвалась тень. Не существо, а сгусток чистой, негативной воли, последний вопль искажённого пространства. Она рванулась не к гномам, а к Лираэль — к источнику успокаивающего ритма, который её убивал.

Сергей, не отпуская штурвалов, рванулся вперёд. Его тело стало живым щитом между тенью и эльфийкой. Чёрная энергия ударила его в грудь, отбросив к «Стяжке». Он почувствовал, как холод пронизывает кости, выжигая волю. Но его руки, цепкие и привыкшие держаться за жизнь, вцепились в штурвалы мёртвой хваткой. Он не позволил им провернуться назад.

- Лира! Теперь! Всё, что есть! — хрипло выкрикнул он, выплёвывая кровь.

Лираэль, увидев его на грани, заставила себя подняться. Она встала в полный рост, отбросив медные стержни. Она больше не слушала. Она запела. Не эльфийскую песню, не колыбельную. Она запела их историю. Грубые, гортанные слова подгорного, смешанные с эльфийскими нотами. Она пела о каменных стенах, ставших домом, о ритме молотов, о свете кристаллов, о терпении и ярости гномов, о холодном расчёте сталкера, о тоске по лесу, о надежде, рождённой в самой глубине отчаяния. Это была песнь не Мирревала и не Зоны. Это была песнь Зазеркалья, мира, рождённого на стыке двух реальностей. И эта песнь, чуждая и своя одновременно, резонировала.

Разлом, пронзённый кристаллами, стянутый тросами, оглушённый ритмом и теперь пронзённый этой гибридной песнью, не выдержал. Он не схлопнулся. Он затянулся. Как хорошо прошитая рана. Сначала края слились в тончайшую, сверкающую линию, затем линия поблёкла, и на её месте осталась лишь цельная, чуть более тёмная, чем окружающий камень, скала.