Тень Врат: Пробуждение

Глава 1

Порой «стать камнем» — это не просто метафора.

Каково это, когда рушится всё, во что ты верил, когда исчезает всё, что ты знал? Когда ты перестаёшь быть собой — в самом прямом смысле этого слова, — и твое тело больше не подчиняется, не принадлежит тебе?

Когда ты становишься камнем. Статуей, внутри которой заперто бьющееся в бессильной агонии сознание.

Ты продолжаешь слышать, видеть, но больше не можешь сделать и вдоха, пошевелить рукой, даже моргнуть. Ты перестаёшь ощущать мир вокруг себя. Не бывает больше жарко или холодно. Ты больше не чувствуешь ничего.

Ты словно выпадаешь из мира, перестаёшь быть его частью и скорее угадываешь, что происходит вокруг.

Сперва это выматывает — собственное бессилие, неподвижность. Безвыходность. Ты мечешься, сходишь с ума, и кроме собственной памяти у тебя не остаётся ничего — ты способен только вспоминать. Вспоминать то время, когда ты был жив, когда дышал и смеялся, бежал по траве, ощущая босыми ногами росу, и подставлял лицо солнцу. Чувствовал тепло чужих касаний. Видел родные лица.

Воспоминания причиняют боль — такую сильную и нестерпимую, что ты молишь о том, чтобы всё забыть, даже несмотря на то, что это последняя, единственная нить, всё ещё соединяющая тебя с миром. Ты молишь о смерти. Но она не приходит.

Со временем мысли начинают путаться, ты перестаёшь различать явь и кошмары, воспоминания, видения, мечты и страхи. Тебе грезятся те, кого рядом не может быть. Но, даже так, даже в бреду, ты не можешь разомкнуть губы и сказать хоть слово. Не можешь попросить прощения. Даже в мечтах. Твоё тело давно — лишь камень.

Но постепенно уходят и кошмары. Сознание гаснет, подавленное пустотой и безучастием, и ты на долгие годы погружаешься в смутную, будто осенний туман, дрему, в которой нет ничего и никого. Наверное, так выглядит смерть.

Но всему однажды приходит конец.

Закончилось и моё заточение.

Этому предшествовал свет. Как в сказках, когда к грешнику с небес снисходит дух и, озарённый сиянием, берёт его за руку и выводит на путь истинный. Моему «духу» было, по человеческим меркам, лет 60 на вид. У него было округлое лицо, усыпанные веснушками толстые щёки, нос картошкой и копна буйных, до белизны выгоревших на солнце волос. Он вынырнул из размытых теней, прорвался сквозь моё муторное полузабытьё, окружённый ореолом белесого света.

Моё сознание скользило, лениво, равнодушно барахтаясь на поверхности этого странного, нелепого, так непохожего на прежние мои кошмары видения.

— Иш ты, ляпота какая, — громко, с каким-то радостным любопытством заявил мужчина и протянул руку вперёд. Его толстые, короткие пальцы приближались ко мне медленно, как во сне. Кажется, он коснулся моей щеки. А, быть может, и нет. Я не почувствовала ничего.

— Свезло так свезло! Как раз мамке подарок будет! Поставим в сад, и станет у нас краше, чем в императорском дворце! Слышь, малый?

Из-за его плеча, из пелены размытого света, появился худощавый юнец лет семнадцати, с такими же выбеленными волосами и чуть вздернутым носом. Парень окинул меня задумчивым, внимательным взглядом прозрачных, как родниковая вода, глаз и медленно кивнул.

— Да, матушке понравится. Соседка Таисия от зависти удавится — даже в доме старосты такого нет. Только отмыть бы её сначала. А то слой грязи такой, что и не разобрать толком.

Взгляд мужчины сделался озадаченным.

— Это сколько ж воды надо будет натаскать, да ещё и тайно от мамки? — приуныл было он, но почти сразу его лицо разгладилось, озаренное идеей. — Придумал! Мы её веревками обвяжем, да и в озеро по пути бросим! А как отмокнет — вытащим и сполоснём. И она хоба! И чистёхонька!

Они говорили ещё о чем-то, обсуждали что-то, должно быть, очень важное, но и мир, и свет, и само это видение ускользало от меня. Голоса затихали, таяли в застывшем безвременье моего безраздельного, холодного заточения. Мир вокруг снова размывался, сливаясь в невнятное пятно и постепенно погружаясь обратно в холодную темноту и мутную трясину, во вздымающихся облаках которой можно было различить разве что размытые, медленно проплывающие мимо тени.

Новая вспышка сознания настигла меня под тёмным, усыпанным звёздами небом, посреди пышного, цветущего великолепия сада.

В моё бесконечное «ничего» ворвались голоса. Много голосов. Смех. Цвета. Яркие платки, юбки и рубахи, нитки крашеных бус на шеях и запястьях, ленты и блеск перламутра. Лица — так много лиц, исчерченных улыбками, искривлённых весельем, — словно маски. Хоровод масок посреди аляповатой роскоши красок.

Я стояла в самом центре, словно древний идол, и у колен моих пышно цвели цветы — розы и нарциссы, фиалки и топинамбур, герберы, пионы и папоротник — всё лучшее сразу. Щедрое, яркое, выпестованное с заботой и любовью, чтобы однажды, этой самой ночью, стать в чужих глазах символом достатка и превосходства.

— Дивный паштет у вас нынче, голубушка…

— Расстаралась, конечно…

— Пройдёмте, ка, я наливочки вам…

Голоса становились всё отчётливей, разбивались на обрывки фраз, приобретали осмысленность, и вместе с ними всё отчётливей становился и сам мир. Детали переставали быть хаотичным месивом звуков и красок, бликов света и теней.

И моё сознание откликалось — пусть медленно, неохотно, — но пробуждалось и с невольной, подспудной жадностью тянулось к этой бурлящей вокруг меня, пьянящей, словно вино, жизни. Я не была её частью, но стала её свидетелем, невольным, но самым алчным наблюдателем.

Расставленные по саду уличные фонарики бликами выхватывали лица и наряды захмелевших гостей, голоса перекрикивали друг друга, тонули в хохоте и звоне посуды. В поисках сладостей и приключений дети группками и по одному носились по саду, лавируя между взрослыми. Дородные матроны в ярких платьях с рюшами, коренастые мужчины с загорелыми, обветренными лицами, почтенные старухи и легкомысленная, заскучавшая молодёжь.

Жизнь настоящая, полная, горячая.

Меня не замечали. Почти.