Тень за ее спиной

10. Лучше не слышать

Утро в замке начинается тихо, словно весь дом ещё дремлет в предрассветной полумгле. За узкими окнами витает туман, мягкой вуалью стелющийся по замшелым каменным стенам и гравийным дорожкам сада. Воздух свежий и влажный, наполненный терпкими запахами росы и далёкого моря. Где-то вдалеке каркает ворона, нарушая утренний покой.

Мэй спускается вниз по винтовой лестнице, пальцы нащупывают гладкие перила, остывшие за ночь. Внизу, в просторной столовой с высокими сводчатыми потолками и тяжёлыми дубовыми балками, уже накрыт завтрак. Воздух пропитан ароматом свежеиспечённого хлеба, мёда и горячего чая с травами, а длинный стол, застеленный вышитой скатертью, уставлен простыми, но сытными яствами.

Во главе стола сидит пожилая женщина. Её осанка безупречно выпрямлена, а руки, сложенные поверх стола, выглядят сухими, но сильными, словно у человека, привыкшего к власти. Лицо — тонкое, с чёткими линиями скул и гордой посадкой головы, — остаётся неподвижным, но глаза… Глаза острые, как лезвие ножа, холодные и изучающие. Когда Мэй входит, женщина смеривает её взглядом, в котором промелькивает что-то пренебрежительное, будто её присутствие здесь неприятно, но неизбежно.

— Так ты та самая девочка из приюта, — её голос звучит ровно, но в нём чувствуется сталь. Слова, хоть и вежливые, пронизаны холодной отстранённостью. — Мне рассказали о тебе. И как же это случилось, что мой сын решил приютить тебя?

Мэй, не поддаваясь первому порыву съёжиться, выпрямляется и отвечает спокойно:

— Это его решение, миледи.

Женщина чуть склоняет голову, словно изучает что-то невидимое в её словах. Затем её губы трогает тень улыбки — не доброй, но удовлетворённой.

— Ты и правда похожа на его жену. Почти одно лицо, только более смазливое. Только не думай даже его соблазнить, я ищу ему выгодную партию.

Мэй чувствует, как у неё пересыхает в горле, но не позволяет себе выдать беспокойство. Лёгкий озноб пробегает по её коже, но она сжимает пальцы, скрывая дрожь.

Прежде чем она успевает что-либо сказать, голос Лорда разрезает напряжённую тишину, как лезвие скальпеля:

— Мама, Мэй — мой гость, и я прошу уважать её.

Его шаги неспешные, но тяжёлые, эхом разносятся по каменному полу. В высоких окнах за его спиной отражается утренний свет, очерчивая силуэт, а голос остаётся ровным, но сдержанно грубым — не просьба, а приказ.

Женщина едва заметно поджимает губы, но отвечает ровным тоном, в котором угадывается лёгкий яд:

— Конечно, дорогой. Но я надеюсь, что ты знаешь, что делаешь.

В её голосе скользит едва уловимая угроза, но Лорд не отвечает. Вместо этого он кивает Мэй, приглашая её выйти.

Как только они оказываются в прохладном коридоре, пахнущем воском и старым деревом, он заговорит тише.

Лорд говорит ровно, но его голос будто цепляется за воздух, как за старый гобелен, потёртый временем.

— Мэй, боюсь, мама наговорила тебе что-то. Я не ждал её. Она редко уезжает с юга — там солнце оседает на стенах липким мёдом, воздух тёплый, наполненный запахом прелых фруктов. А здесь… Здесь её мороз пробирает под кожу, проникает в кости. Она не задержится.

Стены коридора кажутся старыми, как сама память этого дома. На камне виднеются тонкие трещины, заполнившиеся пылью, как следы времени, оставленные веками. Узкие окна, вытянутые, словно щели, пропускают блеклый свет, который ложится рваными тенями на резные деревянные панели, поцарапанные, с облупившимся лаком.

Мэй кивает, но внутри что-то сжимается, будто пальцы проводят по шероховатому стеклу, оставляя едва заметный след.

— Конечно. Она пока ничего такого не сказала.

Лорд коротко усмехается, словно его эта тема не задевает, но в его взгляде мелькает что-то, похожее на усталость.

— Слушай, прогуляйся. Купи себе что-нибудь.

Мэй шагнула прочь, но её платье цепляется за старый медный гвоздь в панели, оставленный ещё мастерами, которых давно уже нет в живых. Она одёргивает ткань, но ощущение её взгляда всё ещё цепляется за спину, холодное, как пыль, скопившаяся в самых тёмных углах замка.

Мэй идёт дальше по коридору, чувствуя, как влага оседает на коже, словно невидимый налёт пыли, просочившийся из вековых каменных плит. Потолочные балки тянутся над головой, испещрённые тёмными пятнами, словно рубцы от времени. В воздухе витает слабый запах воска и прелой бумаги — в комнатах за закрытыми дверями наверняка лежат забытые письма, слежавшиеся страницы с выцветшими чернилами и умершие надежды.

Но тишина не пустая.

Шорох.

Лёгкий, едва различимый — как если бы кто-то в другом конце коридора провёл пальцем по потрескавшейся стене.

Мэй замирает.

Она поворачивает голову, но за её спиной только пустое пространство, прорезанное полосами бледного света из высоких окон. Казалось, что само здание дышит — в трещинах пола, в застывшем воздухе, в старых досках, чуть скрипнувших под её ногой.

Сердце делает странный, тихий рывок.

Она продолжает идти, но пальцы невольно сжимаются, ногти чуть впиваются в ладони. Ткань её платья всё ещё сохраняет ощущение того, как за неё что-то цеплялось.

Второй шорох. Теперь ближе.

Она резко оборачивается, и на миг ей кажется, что в отражении витражного окна промелькнула тень — не её собственная.

Воздух становится тяжелее.

Мэй судорожно вдыхает и делает шаг назад. Ступенька под её ногой издаёт короткий сухой хруст, будто что-то ломается внутри конструкции.

И тогда она слышит голос.

Шёпот.

Тихий, обволакивающий, просачивающийся в самое сознание, как влага в старую ткань. Или ей только кажется…

Мэй замирает. Её глаза медленно скользят по темнеющему коридору, по пыльным гобеленам, по дверям, которые теперь, кажется, стоят чуть приоткрытыми.

Мэй выходит за ворота замка, и утренний воздух тут же окутывает её лёгким прохладным прикосновением. Солнце уже давно поднялось, согревая булыжные мостовые и старые каменные стены, а город живёт своей привычной суетой. Узкие улицы полны движения — повозки с сеном скрипят по дороге, торговцы выкрикивают свои предложения, а хозяйки в передниках торопливо несут корзины с покупками.