Тень за ее спиной

14. Чучело

Энни делает книксен, прижимая к себе свёрток салфеток, а Мэй неловко переступает с ноги на ногу, чувствуя, как жара приливает к щекам. Она задерживает дыхание, когда взгляд Алекса скользит по её платью. Не потупив глаз, она поправляет складки грубой ткани — движение, отточенное за годы в приюте, где каждая морщинка на одежде могла стать поводом для насмешек. "Аккуратность — единственная роскошь, доступная нищим", — говаривала строгая матрона, вручая им поношенные платья благотворительниц.

— Милорд. — Её поклон безупречен: угол наклона головы, положение рук — всё как учили посетительницы-аристократки, чьи визиты в приют Мэй наблюдала из-за двери.

Энни, заворожённо следящая за этой немой схваткой, вздрагивает от резкого кивка Алекса:

— Облачите её во что-то… более подобающее

Алекс жестом указывает слугам продолжать путь, сам же задерживается на несколько мгновений, чтобы добавить:

— Потом приходи в столовую, через полчаса гости будут обедать, не опаздывай.

Мэй прижала ладонь к животу, пытаясь заглушить спазм, скрутивший её. Запах воска и мыльной пены внезапно смешался с тошнотворной сладостью цветов, их охапками несут слуги, видимо, чтоб наполнить ими комнаты гостей.

Энни, заметив её бледность, сунула в руки проходящего мимо мальчишки грязные салфетки:

— Отнесите их Томасу, тот парень у лестницы. Скажите, что для кухни.

Слуга с веснушчатым лицом берет свёрток, бросив на Мэй любопытный взгляд. Она отворачивается, чувствуя, как капли пота скользят по позвоночнику. Всё в этом замке напоминает ей приют: те же холодные стены, шепотки за спиной, удушающий запах растений. Даже мисс Гудвин .

— Вам плохо? — Энни касается её локтя, когда они поднимаются по винтовой лестнице в жилые покои. — Может, передохнём?

— Нет. — Мэй стискивает зубы, переступая через порог комнаты. — Просто… не люблю эти приемы.

Горничная смеется, доставая из сундука наряд цвета спелой сливы:

— А я не люблю чистить рыбу. Но иногда приходится.

Энни бормочет что-то о духах и припарках, но в ушах звенит. Стены сужаются, как в приютской комнате для наказаний.

Энни раскладывает платья на кровати — алые, изумрудные, чёрные, будто разложила на перине окровавленные лепестки. Мэй касается рукава, расшитого серебряными нитями. Ткань холодная, как кожа мёртвой рыбы.

— Это платье как у графини Элеоноры, — шепчет горничная, поправляя складки на талии. — Правда после родов она больше не надевала его, может никто и не вспомнит.

В зеркале отражается призрак: девочка в сером холщовом платье с выцветшей нашивкой на плече. «Мэй-непослушница». Или это просто ну мерещится.

— Примеряйте, мисс. — Энни протягивает платье цвета спелой сливы. — Милорд велел подобрать что-то подходящее.

Шнуровка впивается в рёбра. Мэй дышит мелкими глотками, как учили в приюте: вдох на три удара сердца, выдох на пять. В ушах звенит голос мисс Гудвин: «Дурнушке и золотое платье не поможет».

— Великолепно! — Энни хлопает в ладоши, но замолкает, заметив, как Мэй теребит шрам на запястье. — Может, еще?

Чёрное платье с воротником-стойкой делает её похожей на монахиню. Серое — на статую в часовне. Зелёное… Зелёное пахнет болотной тиной и дождливыми ночами, когда Лиззи пряталась под её одеялом, дрожа от холода.

— Нет. — Мэй рвёт шнурок на рукаве. — Снимите это.

Заглядывает в сундук, на дне лежит платье непритязательного песочного оттенка. Простое, без вышивки, с карманами у бедра. Мэй прижимает его к груди — пахнет полынью и старой бумагой. Ее запах.

— Это форменное платье горничных, — морщится Энни. — Вам не подобает…

— Мне подобает то, что не душит. — Мэй сбрасывает пышные одежды, словно змея старую кожу. Хлопковое платье обнимает тело мягко, как руки мисс Эвергрин на том последнем уроке ботаники.

Мэй будто видит Лорда, его недовольное лицо:

— Вы издеваетесь? — и его трость будто стучит по порогу в такт тиканью карманных часов. Вы будете в голубом атласе с жемчужной сеткой. Или вон в том с воланами, или я прикажу Энни одеть вас как чучело.

Видение пропадает. И Мэй с разочарованием снимает удобное платье. Мэй застывает с платьем в руках, грубая ткань подкладки оцарапала плечо. Зеркало искажает её отражение — тощее тело, волосы цвета шоколада, спутанные на затылке. Где-то за спиной Энни задерживает дыхание, прижимая к груди голубое атласное чудовище с жемчужной паутиной.

«Вы будете в голубом». Голос лорда висит в воздухе, будто ядовитый туман. Мэй сжимает веки, пытаясь стереть видение: его пальцы, сжимающие трость с серебряным набалдашником, губы, искривлённые в усмешке, когда он произносит «чучело».

Ткань падает на пол бесшумно. Внезапный порыв ветра с сада распахивает ставни, впуская запах гниющей травы и удобрений. Энни взвизгивает, хватаясь за трепещущие занавески.

— Мисс, помогите!

Но Мэй не двигается. На её босую ногу наползает тень — длинная, с неестественно изогнутой шеей. Она узнаёт этот силуэт: мисс Гудвин в ночном чепце, с плетью за спиной. Призрак воспоминаний из приюта нашёл её даже здесь.

— Нельзя бросать одежду на пол, — шипит тень, обвивая лодыжку ледяными пальцами. — Аккуратность — единственная…

— Роскошь нищих, — заканчивает за неё Мэй и резко топает. Тень рассыпается с тихим вскриком, словно разбитое стекло.

Энни, задыхаясь от борьбы с занавесками, вдруг замирает, видя, как Мэй разом замолкла и смотрит в пол. Сквозняк стихает, и ставни с грохотом захлопываются.

— Мисс? — осторожно переспрашивает Энни. — Всё хорошо?

Мэй медленно поднимает лицо на нее, бледное, почти бесцветное. Кивает, вздрагивает, словно просыпается ото сна. Широко раскрытые глаза смотрят на Энни, но все ещё будто видят что-то за её спиной, какое-то далёкое воспоминание.