Тень за гранью

Глава XVII: Песнь в ночи

Нарон Дюйс шагал вдоль реки, его сапоги, потёртые и покрытые грязью, скользили по влажной земле, усыпанной камнями, что блестели в лунном свете, как осколки костей. Река, широкая и мутная, текла слева, её воды, холодные и быстрые, бурлили, отражая свет луны, что висела в небе, бледная и треснувшая, как старый медальон. Туман, густой и белый, стелился над берегом, его щупальца, липкие и холодные, цеплялись за его алый плащ, изорванный и грязный, как знамя проигранной войны. Ветер, резкий и холодный, нёс запах тины, железа и магии, что текла в этих землях, как яд в венах. Равнина, что простиралась вокруг, была усеяна жёсткой травой, чьи острые края резали кожу, а вдали, едва видимые в тумане, высились холмы, чьи тени, чёрные и неподвижные, казались стражами, что ждали их крови. Его шрам на ладони — метка крови, что он пролил в храме — пульсировал, как живое сердце, напоминая о тенях, что жили в его душе.

Он был высоким и худощавым, около тридцати, с лицом, что могло бы быть красивым, если бы не холод в его глазах, цвета зимнего неба. Его волосы, тёмные и спутанные, падали на лоб, а меч, длинный, с рукоятью, обмотанной потёртой кожей, висел на поясе, его клинок, покрытый царапинами, был как карта его жизни. Нарон был человеком, что вернулся из тьмы, из места, где река текла вверх, где глаза, горящие, как звёзды, звали его остаться. Ритуал в храме сделал его частью теней, и теперь он чувствовал их шёпот, их голод, их гнев, как будто они текли в его крови. Он дал клятву защищать Лину, но каждый шаг вдоль реки был как шаг к пропасти, где его прошлое ждало, чтобы забрать его назад.

Рядом шагала Лина, хрупкая девочка десяти лет, с русыми волосами, влажными от тумана, и глазами, тёмными и огромными, что видели за грань. Её платье, выцветшее и порванное, цеплялось за траву, а плащ, слишком большой, волочился по земле, как тень её матери. Её дар — видеть духов, тени, нечто за реальностью — был тем, что связывало их всех с храмом, и Нарон знал, что её свет, её сила, была тем, что тени хотели погасить. Он смотрел на неё, его сердце сжималось, как будто когти волколака вонзились в грудь, и он чувствовал, как его клятва, его долг, были как цепи, что держали его на этом пути.

Ролгар, её отец, шёл впереди, его фигура, крепкая, как дуб, была напряжена, как лук, готовый к выстрелу. Его борода, рыжая, с нитями седины, была заплетена в косу, а шрамы, что покрывали его лицо, блестели в лунном свете, как старые долги. Лук, вырезанный из ясеня и украшенный резьбой волчьих голов, висел на его плече, а колчан со стрелами, чьи серебряные наконечники сверкали, был полон. Его серые глаза, как буря, искали следы в тумане, и Нарон видел, как его рука, сжимающая нож, дрожит, как будто он чувствовал ту же тьму, что и он.

Лира, ведьма степей, шагала чуть позади, её тёмно-зелёный плащ, с вышитыми рунами, колыхался на ветру, как волна. Её кожа, тронутая загаром, блестела от пота, а чёрная коса, туго заплетённая, падала на спину. Татуировки, тонкие линии рун, вившиеся вокруг её шеи и запястий, светились слабо, как угли, а амулет — чёрный камень в форме глаза — висел на её груди, тёплый, как живое сердце. Её глаза, острые, как обсидиан, искали знаки в реке, и Нарон знал, что её магия, её песни, были их щитом, но и её бременем.

Торин Валтэр, наёмник с острым языком, замыкал шествие, его серый плащ, покрытый пятнами грязи, колыхался на ветру. Худощавый, с шрамом, что тянулся от виска к щеке, он был быстрым, как кошка, и его ножи, с рукоятями из кости, блестели, как зеркала. Его карие глаза, полные подозрения, то и дело возвращались к Нарону, и Нарон чувствовал его недоверие, как нож, что ждал его спины.

Они шли вдоль реки, следуя её течению, в поисках Эйры, женщины в чёрном, что знала о тенях, о ритуале, о Лине. Крепость дала им ответы — тени были памятью, ритуал — мостом, Лина — ключом, а Эйра — той, кто хотела открыть этот мост для себя. Нарон не верил в её слова о свободе, но он чувствовал её, её разум, её силу, что была как зеркало его собственной тьмы. Его шрам на ладони горел, как огонь, и он знал, что река, что текла перед ними, была не просто водой. Это была кровь, что ждала их.

Он остановился, его рука невольно сжала рукоять меча, и он прислушался. Река была слишком тихой, её воды текли, как время, но в их шёпоте было что-то иное — песнь, низкая и древняя, что резала душу. Его шрам запульсировал, как предупреждение, и он заметил её — фигуру в чёрном, стоящую на берегу, её плащ, как ночь, развевался на ветру, её глаза, горящие, как угли, смотрели прямо на него. Эйра была там, живая, не тень, не дух, а человек, чья магия, как песнь Лиры, текла в воздухе, как яд.

— Она здесь, — сказал Нарон, его голос был холодным, но твёрдым, как лёд. — И она не прячется.

Ролгар натянул лук, его шрамы блестели в полумраке.

— Тогда идём, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым. — Если она хочет Лину, она умрёт.

Лира шагнула вперёд, её татуировки вспыхнули, как угли.

— Осторожно, — сказала она, её голос был низким, с восточным акцентом, что резал слух, как нож. — Она не одна. Я чую их. Тени. Они с ней.

Торин сплюнул на землю, его ножи блеснули в лунном свете.

— Отлично, — сказал он, и в его голосе была насмешка, но глаза выдавали тревогу. — Ещё одна ловушка. Мои ножи готовы.

Лина, прижавшаяся к Ролгару, заговорила, её голос был тонким, но ясным, как звон колокольчика.

— Она поёт, — прошептала она, её глаза были полны слёз. — Я слышу её. Она зовёт меня. Она хочет, чтобы я пошла к ней.