Тени Дворца

Глава 5. Краски и Камни

Недели, последовавшие за нашей ночной встречей у фонтана, были похожи на странный, затянувшийся сон. Сон, в котором я не была ни пленницей, ни наложницей, но и не свободной женщиной. Я стала… тенью шейха. Его тихим, потальным увлечением.

Наши встречи были обставлены с такой конспирацией, будто мы готовили заговор против самого государства. И в каком-то смысле так оно и было. Мы замышляли заговор против многовековых устоев. Он приходил ко мне не в покои, а в заброшенную библиотеку на западном крыле дворца, где пахло старыми книгами и пылью. Или мы тайком гуляли по дальним аллеям сада под предлогом его ночных обходов владений.

Сначала это было похоже на сказку. Мы говорили обо всем. Я рассказывала ему о деревне, о том, как пахнет дождь на горячей земле, как поют птицы на заре. Он слушал, затаив дыхание, как ребенок, слушающий волшебную историю о неведомых краях. Он, в свою очередь, делился со мной — не как правитель, а как человек. Говорил о своем одиноком детстве, о бесконечных уроках управления, о тяжести короны, которая впервые была возложена на его голову, когда он был еще мальчишкой.

Между нами росла не просто страсть — росло глубокое, трепетное понимание. Я ловила его взгляд на себе и видела в нем не голод, а восхищение. Он смеялся над моими шутками, и его смех — настоящий, грудной, — был для меня дороже любой драгоценности. Казалось, мы нашли в друг друке ту самую тишину души, о которой он мечтал, и ту самую свободу, за которую я так цеплялась.

Но сказка постепенно начала трещать по швам. Реальность, как прожорливая моль, принялась точить ткань нашего хрупкого счастья.

Давление на него нарастало с каждым днем. Я видела это по его лицу, когда он опаздывал на наши встречи, по новым морщинкам у глаз, по тому, как он иногда замолкал посреди разговора, уходя в себя, в свои невеселые думы. Его советники, старые, как сам дворец, с седыми бородами и глазами-щелочками, не одобряли его увлечения «простолюдинкой». Они шептались за его спиной, а он, хоть и был шейхом, не мог просто заткнуть им рты. Традиция, долг, ожидания — эти камни давили на него, и я чувствовала, как он постепенно сгибается под их тяжестью.

Я пыталась бороться. Я решила показать ему свой мир — не через слова, а через то, что умела делать лучше всего. С детства я рисовала — углем на камнях, соком ягод на кусках ткани. Здесь, во дворце, я украдкой раздобыла краски и кисти и в тишине своей комнаты переносила на бумагу то, что жило у меня в сердце. Мои мечты. Мою тоску. Мою ярость.

Однажды вечером в библиотеке я разложила перед ним свои рисунки. Это не были изящные миниатюры, принятые при дворе. Это были смелые, яркие, порой резкие мазки. На одном была изображена женщина, разрывающая шелковую ткань, символизирующую ее заточение. На другом — стая диких птиц, вырывающаяся из золотой клетки. На третьем — два силуэта под огромным, свободным небом, держащиеся за руки.

Он смотрел на них молча, долго, переходя от одного листа к другому. Его лицо было непроницаемым. Я ждала, затаив дыхание, надеясь, что он увидит в них не просто картинки, а крик моей души.

— Эти картины… — наконец произнес он, и его голос прозвучал глухо. — Они полны эмоций и силы. Но разве ты не боишься того, что твои мечты могут разбиться о суровую реальность? Что краски сотрутся, а бумага истлеет?

Его слова укололи меня. Я ждала восхищения, а получила… страх. Его страх.

—Я не боюсь мечтать, Амин, — сказала я, подходя ближе и пытаясь поймать его взгляд. — Мечты — это то, что не дает нам задохнуться. Даже если они не сбудутся полностью, сам путь к ним уже делает нас свободнее. Мы должны бороться за то, во что верим.

Он отвернулся и прошелся по комнате, его плечи были напряжены.

—Ты говоришь так, потому что не знаешь всей тяжести этого! — в его голосе впервые прозвучало раздражение. — Для тебя мир черно-белый: несвобода и свобода. Для меня же он — тысячи оттенков серого! Каждый мой шаг, каждое решение оцениваются, осуждаются, влияют на жизни тысяч людей! Я не могу просто взять и последовать за своей мечтой, как мальчишка-пастух! Я шейх!

— Но ты тоже человек! — не выдержала я, и в моем голосе зазвенели слезы. — Ты имеешь право на любовь! На счастье! Разве счастливый правитель не сможет лучше править? Разве любовь не дает сил, а не отнимает их?

Он замер, сжав кулаки. Борьба внутри него была почти физически видна.

—Ты идеалистка, Ясмина. Ты видишь мир через призму своих красок. А я вижу его через груды официальных бумаг и отчетов о бедности, голоде и угрозах на границах. Где здесь место для наших личных мечтаний?

После этого вечера между нами возникла невидимая стена. Он стал отдаляться. Наши встречи стали короче и реже. Он отменял их под предлогом неотложных дел, а когда мы все же виделись, его мысли были где-то далеко. Я чувствовала, как теряю его, как песок утекает сквозь пальцы, и это было невыносимее любой физической пытки.

В отчаянии я решилась на последнее. Я прокралась в его покои — не в библиотеку, а в его личную обитель, сердце его власти. Он сидел за столом, заваленным свитками, и выглядел уставшим до смерти.

— Амин, мы должны поговорить, — сказала я, переступая порог. — Мы не можем продолжать в том же духе. Я чувствую, как ты ускользаешь от меня с каждым днем.

Он поднял на меня глаза. В них не было ни радости, ни удивления — лишь бесконечная усталость и та самая печаль, что я видела в первую нашу встречу.

—Я не хочу причинять тебе боль, Ясмина, — его голос был безжизненным. — Но ты права. Я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Я не могу сбросить с себя этот груз. Я должен быть сильным для своего народа. Сильным — значит несгибаемым. Значит… одиноким.

Его слова прозвучали как приговор. В горле встал ком.

—Но сила — это не в том, чтобы запирать свое сердце в железный сундук! — воскликнула я, подходя к его столу. — Сила — в том, чтобы иметь смелость быть уязвимым! В том, чтобы не бояться любить! Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю, но ты стал заложником собственной короны!