Тени Джонатана

Глава 2

Весной Джонатан сообщил мне о своём намерении приобрести собственный дом. Новость эта не показалась мне необычной: он всегда тяготел к уединению и утверждал, что лишь в неподвижных стенах способен сосредоточиться на работе. Однако уже в первом письме, где он упомянул о сделке, меня насторожило не само приобретение, а то, как он о нём писал.

Он не указывал адреса.

Лишь дорогу.

«Старая дорога, что идёт к холмам за округом Аш-Мура, — писал он. — Дом стоит немного в стороне, будто нарочно избегая прямого взгляда».

Я помню, как перечитывал эти строки при свете лампы, испытывая странное раздражение: описание казалось мне неуместно поэтичным для человека, прежде столь аккуратного в формулировках.

Я навестил Джонатана вскоре после покупки.

Дом оказался старше, чем я ожидал. Сложенный из тёмного камня и древесины, он стоял на расстоянии от других строений — не настолько далеко, чтобы его можно было назвать изолированным, но и не настолько близко, чтобы ощущать соседство.

Он производил впечатление дома, пережившего несколько эпох, но так и не ставшего частью ни одной из них.

Внутри было прохладно, несмотря на топившийся камин. Планировка вызывала лёгкое недоумение: коридоры казались длиннее, чем позволяли внешние размеры здания, а одна из лестниц приводила к стене, в которой не было двери.

— Ты привыкнешь, — сказал Джонатан, заметив моё замешательство. — Просто дом не сразу принимает новых жильцов.

Я рассмеялся, но смех вышел натянутым.

Именно тогда я впервые встретил её.

Она появилась не с улицы, а из глубины дома — как будто всегда находилась внутри. Джонатан представил её как Марианну. Фамилию он не назвал, а я, по какой-то причине, не стал уточнять.

Она была родом из Аш-Мура.

На первый взгляд в ней не было ничего примечательного: спокойная речь, сдержанные манеры, одежда, соответствующая времени и месту. И всё же её присутствие вызывало во мне смутное, почти физическое неудобство — как если бы я оказался рядом с человеком, чьё дыхание не совпадает с ритмом комнаты.

Она смотрела на Джонатана не так, как смотрят влюблённые.

Скорее — как наблюдают.

— Вы давно знакомы? — спросила она меня, и в её голосе прозвучало не любопытство, а подтверждение уже известного факта.

Я ответил утвердительно.

Она кивнула, словно отметила это про себя.

У меня было много вопросов к Джонатану, но я не мог их задать, как будто знал, что в присутствии Марианны он не ответит. Но в голове, эти вопроси не давали мне покоя. Почему он купил дом тут,а не в Бостоне ? Почему с девушкой из Аш-Мура ? Ведь нам с детства говорили, что люди там немного странные, не такие как все. Путешественники никогда не останавливались в Аш-Муре, наемные рабочие там не задерживались. И нас с Джонатаном еще с детства пугал этот городе и его городские легенды.

Отношения между ними развивались быстро — слишком быстро для человека, прежде столь осторожного в привязанностях. Джонатан стал проводить с ней всё своё время, а дом, прежде казавшийся ему лишь приобретением, начал занимать в его разговорах центральное место.

Но тревожило меня не это.

Тревожило то, как Марианна говорила о доме.

Она не называла его «построенным» или «возведённым».

Она говорила: «он здесь всегда был».

— Некоторые места, — сказала она однажды, когда мы сидели за чаем, — просто ждут, пока в них войдут.

Я заметил, как Джонатан вздрогнул — не от страха, а от узнавания.

Он становился мягче.

Тише.

Как будто переставал спорить с собственными мыслями.

Раньше он всегда говорил о своих идеях с напряжением — словно боролся с ними. Теперь же он принимал их без сопротивления.

Марианна не подталкивала его к этим разговорам и не поощряла их; напротив, когда Джонатан заходил слишком далеко, она старалась вернуть беседу к повседневному.

— Ты слишком устаёшь, — говорила она. — Отдохни.

Это было разумно.

И именно это тревожило меня.

Я ловил себя на том, что ищу в ней скрытые мотивы — и не нахожу их. Она не задавала лишних вопросов, не расспрашивала о моём прошлом, не пыталась вникнуть в наши с Джонатаном старые разговоры.

Она словно оберегала его от меня — хотя, возможно, это была лишь моя проекция.

Дом же оставался домом. Он не менялся, не издавал странных звуков, не нарушал привычного порядка. Если в нём и происходило нечто необычное, то исключительно внутри Джонатана.

Он стал жаловаться на сны.

— Они не пугают, — сказал он однажды. — Просто… продолжаются после пробуждения.

Марианна тогда сидела рядом и держала его за руку.

погостил у них ещё несколько дней. За это время не произошло ничего, что можно было бы назвать странным или тревожным в привычном смысле слова. Дом оставался домом. Марианна — внимательной и сдержанной. Джонатан — внешне спокойным, даже умиротворённым.

И всё же я уехал с ощущением, будто оставляю друга не в чужих руках, а наедине с чем-то, что он перестал считать чужим.

По дороге в Бостон я ловил себя на том, что мысленно возвращаюсь к нашему детству — к разговорам об Аш-Муре, к тем полушутливым предостережениям, которыми взрослые пытались напугать нас, не веря в них всерьёз. Тогда всё это казалось выдумкой, средством удержать детей подальше от мест, где кончаются дороги.

Теперь же мне не удавалось отделаться от мысли, что опасность не всегда приходит извне. Иногда она возникает тогда, когда человек перестаёт сопротивляться собственным мыслям.

Это беспокойство я старался объяснить усталостью и предрассудками.

Я убедил себя, что вмешиваться не имею права.

Как оказалось, именно это решение стало моей первой и самой тяжёлой ошибкой.