Тени Лавуара

Глава 3. Пришедшие

Предместья Лавуара были освещены красным заревом пожара.

Горели лачуги бедняков на правом берегу реки. Пламя жадно пожирало маленькие домики с соломенной крышей. Они горели быстро, словно были сделаны из тонкого пергамента.

Немного поодаль: рыдая и причитая теснились бедняки, окруженные солдатами. Мужчины, женщины и дети, испуганные и чумазые, они оглашали округу причитаниями и вздымали к небу руки в надежде на божью помощь.

Но небо осталось безразличным к этим мольбам.

На фоне пожара отчетливо выделялась высокая мужская фигура в черном балахоне. Ветер трепал полы плаща, то и дело норовил сорвать с головы капюшон, который мужчина даже не старался удержать.

Сложив руки на груди, перфектум Кастимонии Аделар де Маркель с видом равнодушным и сосредоточенным созерцал разрушительное пламя, медленно затухающее, оставляющее после себя лишь пепелище.

Новый порыв ветра сорвал капюшон с головы перфекта и остаток алого сияния осветил тонкие черты лица в эту минуту исказившиеся от гнева.

– Беги, беги, пока можешь. – страшно прищурившись, прошептал перфектум, подавшись вперед, словно ястреб, заметивший добычу. – Я найду тебя, пусть мне придется сжечь весь город!

Резко развернувшись, мужчина зашагал к солдатам, сжимая кулаки под плащом.

В один день от него скрылись четверо приговоренных и тот, за кем он охотился уже больше двух лет – Таир Бродяга.

Глубоко вдохнув, успокаивая пламя ярости, бушующее в груди, перфектум погладил коня, которого ему только что подвел один из солдат, и ловко взобрался в седло.

– Слушайте меня, вы – чернь, – громко обратился он к испуганным людям, взирая на них сверху вниз, точно земное воплощение рока и неотвратимого правосудия. – Я знаю, что в предместьях моего города есть клоака, так называемый Приют, где находит убежище любая, даже самая богопротивная дрянь! – голос его гремел, подобно рокоту грома и в нем больше не было обманчивых, мягких нот.

Теперь он звучал, словно треск пожара, только что утихшего в предместьях: сухо, страшно, надрывно. И вместе с тем, в нем слышался металл: твердый и несгибаемый.

– Любой, кто посмеет укрывать у себя тех, кто имеет отношение к Приюту будет повешен. Любой, кто знает, но скрывает место нахождения приюта – сожжен вместе со своими домами, – резким, властным жестом Аделар указал на пепелище.

Полы его черного плаща взметнулся вверх, словно крыло птицы.

Словно, добавляя веса словам перфектума, раздался раскат грома, а через несколько секунд, где-то вдалеке сверкнула молния.

И без того напуганные крестьяне упали на землю, запричитав еще громче, еще жалостливее, но мужчина лишь поморщился.

– Гоните их в шахты! – приказал он солдата, вновь надевая капюшон на голову. – И найдите Таира! Далеко они не могли уйти.

– Может она это, окочурилась там...

Задумчивый голос, звучащий, казалось безумно далеко мог принадлежать только одному человеку.

– Козлов, пошел ты… Сородичей осеменять! – с трудом заставляя себя открыть глаза, на удивление четко проговорила Инга.

Дернувшись, Боря скривился, бросив на девушку раздраженный взгляд. После того, как они пришли в себя в каком-то непонятном подобии шатра, он уже мысленно успел похоронить мелкую девку, но та умирать, видимо, не собиралась. К огромному неудовольствию Бори.

Блондинка ему не нравилась. Категорически и давно. Начиная, с той самой памятной Инге поездки на море, где она почему-то не поспешила впечатлиться им и растаять.

Глубоко вдохнув, Инга осторожно села, тотчас поморщившись от боли в затылке. И если она свои ощущения предпочла не озвучивать, это за нее со всей ответственностью сделала Варя.

– О-о-ой, как голова болит, – с момента пробуждения канючила Варенька, вызывая желание убивать не только у Вовы, голова которого раскалывалась на две части, словно грецкий орех, но и у людей за шатром.

Уже несколько раз к ним заглядывали то мужчины, то женщины, интересуясь, не добить ли раненую, чтобы не мучилась и очень огорчались, когда Вова отрицательно мотал головой.

В диалог с Козловым Владимир не вступал, точно так же, как и опасался подходить к свернувшейся в комочек Вареньке. А вот, когда в себя пришла Инга, парень встал с ящика, на котором восседал, словно турецкий султан на подушках и подошел к девушке.

– Раз ругаешься, значит жить будешь, – усмехнулся он, оттесняя Козлова подальше от Инги.

Каждый раз, когда тот дергался и кривился, Вова опасался, как бы у Бореньки не начался приступ. Эпилепсии или истерии – парень не знал, но был уверен, что что-то да случится. И вот, когда это произойдет (а это произойдет, Вова был уверен – лишь вопрос времени) то он бы хотел, чтобы Козлов был на максимальном расстоянии о девушек.

– Биолог – существо неубиваемое. А биолог, которому осталось всего полгода до получения диплома – бессмертное. – криво усмехнувшись, отозвалась она, все же осторожно коснувшись затылка.

Там под волосами назревала шишка, к которой даже прикасаться было больно. Вздохнув, Инга взглянула на Варю с такой тоской, что, казалось, хватило бы на сотню самых черствых людей. При чем было непонятно: жалеет ли она соседку или хочет добить из милосердия, как и другие.

Дернув головой, Козлов демонстративно отвернулся, скривившись, словно ему предложили что-то непристойное.

– Очнулись уже? – полог шатра приоткрылся и в щель между полотном юркнула та самая цыганка, которая не так давно открыла им дверь камеры. В руках она держала большую корзину, накрытую тонкой кружевной салфеткой.

На девушке было надето все то же пестрое платье, сшитое, видимо, из лоскутков, черные волосы были заплетены в две косы, в которые были вплетены алые ленты.

Теперь, когда не нужно было никуда бежать, Володя смог хорошо рассмотреть вошедшую. Цыганка была прехорошенькая. Тонкие черты лица, аккуратный, чуть вздернутый кверху носик, пухлые алые губы, на которых, словно, застыла насмешливая полуулыбка. Большие черные глаза в обрамлении густых ресниц смотрели на чужаков со смесью интереса и недоверия. Маленькая и хрупкая, она казалась почти ребенком, хотя ей уже исполнилось восемнадцать лет.