Тени Ленинграда

2

Маргарита.

Марго пришла домой уже глубокой ночью.

Лестница вела на её этаж сквозь запахи варёной свёклы и выстиранного белья. Дверь хлопнула, оставив уличный холод снаружи.

Она сняла пальто, уронила сумку на стул — и сразу подошла к окну.

За стеклом падал снег. Лампочки на улице горели тускло, будто стареющие актёры, играющие последний спектакль.

Она прижалась лбом к холодному стеклу.

В голове шумела музыка, аплодисменты, слова Михаила.

«Я могу всё устроить. Контракт. Переезд…»

А перед глазами вдруг встал его силуэт — отца.

Высокий, в костюмах с широкими лацканами, пахнущий одеколоном и чужими женщинами.

Он тоже всё мог.

Когда Марго была девочкой, она часто слышала, как мать плачет в ванной.

— Папа сказал, что у нас всё будет, если ты не будешь его позорить, — однажды бросила она матери.

И мать лишь горько рассмеялась и вытерла лицо полотенцем.

Отец исчез так же внезапно, как однажды появился.

Но его жестокая категоричность осталась в крови Марго.

Ни один мужчина не будет решать за неё, кем ей быть.

Марго выдохнула, отстранилась от стекла.

Сняла пучок — волосы рассыпались по плечам тяжёлой волной.

На верхней полке шкафа стояла старая шкатулка. Она достала её, щёлкнула замочком.

Внутри — мамина брошь, вырезки из театральных газет, пара фото. И маленькая карточка отца — чёрно-белая, с резким взглядом.

Она посмотрела на него, медленно убрала снимок обратно.

— Никогда больше, — сказала она шёпотом.

И снова повернулась к окну.

А на улице продолжал падать снег, укутывая Ленинград в белое молчание.

Утро началось с запаха мыльной воды.

Марго натянула старую футболку и чёрные трикотажные брюки — свои «рабочие доспехи» для уборки. Волосы собрала в высокий хвост, так что родинка над губой казалась ещё ярче.

Радио на кухне трещало голосами дикторов:

— …в Ленинграде снегопад. Температура минус шесть.

Марго мыла окна, отодвигала шкафы, протирала пыль под радиолой. Всё, лишь бы не думать о Михаиле.

Когда звякнул телефон, она даже вздрогнула.

— Алло? — вздохнула она, прижимая трубку плечом, продолжая выжимать тряпку.

В ответ — тишина.

Марго нахмурилась.

— Алло? Кто это?

За окном шёл снег, медленно опускаясь на карнизы.

Из трубки доносилось только ровное дыхание.

Марго почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Михаил, это ты?

Молчание стало почти ощутимым.

Она выпрямилась, отставила ведро, вытерла руки о тряпку.

— Я не игрушка. Если тебе есть что сказать — скажи.

Дыхание стало чуть глубже.

Марго зажмурила глаза.

— Я не твоя собственность.

И тогда, наконец, тихо, почти невесомо прозвучал его голос:

— Я знаю.

И сразу же — короткие гудки.

Марго опустила трубку.

Пена в ведре с водой осела, вода помутнела.

Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как сердце стучит так, будто снова на сцене.

За окном всё так же шёл снег, накрывая Ленинград пушистым молчанием.

Театр жил своей утренней жизнью: хлопали двери гримёрок, пахло пудрой, лаком и старым деревом декораций.

Марго вошла в коридор и сразу почувствовала, что воздух изменился.

К ней обернулись две артистки хора — обе с одинаковыми пучками и усталыми глазами.

— О, звезда пришла, — проговорила одна, скривив губы.

Марго сделала вид, что не слышит.

Но словно крошки стекла, до её слуха долетали обрывки разговоров:

— …говорят, его люди её возят на машине с занавешенными стёклами…

— …не зря он под сценой маячил позавчера…

— …и теперь, значит, Маргарита Павловна будет петь главные партии? За чьи-то деньги, да?

Марго застыла.

За её спиной хлопнула дверь.

— Все по местам! — крикнул помощник режиссёра.

Она пошла к сцене, не оборачиваясь.

Но, проходя мимо группы молодых актёров, услышала мужской голос:

— Ну, у некоторых хорошие покровители…

И смех.

Марго резко развернулась.

— Ты что сказал? — голос её был тихим, но в нём сквозил лёд.

Парень отступил на шаг.

— Н-ничего… просто шутка.

— Не смей больше в мою сторону рот открывать, если не хочешь выйти со сцены в массовке до конца жизни.

Вокруг стало тихо.

Она двинулась дальше.

Вдруг её окликнула Галина Ивановна, заведующая труппой:

— Маргарита Павловна, зайдите ко мне после репетиции. Поговорить нужно…

Марго кивнула, но внутри всё сжалось.

Вышла на сцену. Свет ударил в глаза.

И снова запела.

Но теперь каждое слово давалось так, будто пела она против целого мира.

Кабинет Галины Ивановны был небольшой. Стены увешаны чёрно-белыми фотографиями артистов в париках, костюмах и шляпах.

На столе стояла хрустальная ваза с карамельками, обёртки поблёскивали золотом.

Марго вошла и застыла у двери.

— Садись, Маргарита Павловна, — сказала Галина Ивановна, не поднимая глаз от бумаг.

Марго опустилась на край стула.

В кабинете пахло бумагой, пудрой и чуть-чуть лавандой.

Галина Ивановна наконец подняла голову.

— Ты у нас девочка способная. И красивая. — Она прищурилась. — А красоте и способностям, сама понимаешь, часто приписывают… всякое.

Марго молчала.

— Театр — это не только сцена. Это ещё коллектив, атмосфера, слухи.

Марго сжала руки.

— Вы о чём?

— О том, что за кулисами ходят разговоры. Про машины, про цветы, про… мужчин, которые могут устроить контракты за границей. — Голос Галины Ивановны стал тише. — У нас всё записывают, понимаешь? В городе не скроешь ничего.

Марго резко вздохнула.

— Это моя личная жизнь.

— Личная жизнь у артистки — это иллюзия. — Галина Ивановна стукнула карандашом по столу. — Особенно если артистка — лицо труппы.

Марго смотрела ей в глаза.