Тени Ленинграда

5

Михаил.

Полина сидела на низком стуле, руки скручены за спиной стяжкой. Перед ней — цементная стена гаража, сырой пол, лампа под потолком бросала острый белый свет.

На улице скрипнула дверь. Несколько шагов, и в проёме появился Михаил.

Его рука была забинтована, но взгляд — ледяной.

Он медленно подошёл, сел напротив. Несколько секунд просто молча смотрел на неё.

Полина старалась отвести глаза.

— Ну? — Его голос прозвучал спокойно, почти тихо. — Расскажешь мне, зачем решила облить кислотой Маргариту?

Полина дрогнула, но стиснула губы.

— Я… я не собиралась её убивать… только напугать… чтоб ушла со сцены…

— Напугать? — переспросил Михаил. — Кислотой?

Он выдохнул, слегка наклонив голову.

— А если б я не успел? Если б это было её лицо? — Его голос начал леденеть. — Ты вообще понимаешь, что натворила?

Полина начала всхлипывать.

— Я просто… я всю жизнь мечтала о Большом… а она пришла и забрала всё…

Михаил смотрел на неё внимательно, не мигая.

— А если б у Маргариты теперь не было лица? Тебе бы дали двадцать лет. Или больше.

Она всхлипнула громче, пытаясь освободиться.

— Пожалуйста… я… я больше ничего не буду…

Михаил вдруг наклонился ближе. Его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от её.

— Слушай сюда. У меня от тебя теперь ожог на руке. — Он поднял перебинтованную руку. — Это раз. Во-вторых, ты полезла в мою жизнь. В жизнь человека, который к тебе и пальцем бы не притронулся, если бы ты не влезла туда, куда тебя не звали.

Полина сжалась.

— Я не хотела…

— Но сделала, — перебил он. — И за это платят.

Она затряслась, глаза бегали по сторонам, словно искала помощь.

Михаил кивнул кому-то в тени. Из темноты шагнули двое его людей.

— Отвезите её в мастерскую. Пусть руки ей больше никогда не слушаются, как раньше. Без крови, аккуратно. Но так, чтобы о кислоте она и думать больше не могла.

— Нет! Нет, пожалуйста! — завизжала Полина, срываясь на крик. — Я всё сделаю! Я уеду! Я исчезну!

Михаил посмотрел на неё снизу вверх, почти равнодушно.

— Поздно. Ты уже сделала свой выбор.

Люди взяли Полину под руки и потащили к двери. Она визжала, упиралась каблуками в пол, но бесполезно.

Михаил остался сидеть, опустив голову.

На секунду лицо его дрогнуло. Он закрыл глаза и тихо выдохнул.

— Это и есть моя жизнь, Марго. Ты готова к ней — или нет.

Маргарита.

Маргарита снова вставала в семь утра, заваривала крепкий чай, бежала в театр. Всё вокруг будто вернулось на круги своя: строгий Ковалевский в зале, девушки в коридорах шушукаются, свет софитов обжигает глаза.

Она даже начала улыбаться чаще. Но каждый раз, когда в зале захлопывалась дверь или кто-то проходил за её спиной слишком тихо, сердце её вздрагивало.

Михаил не появлялся.

Не звонил.

Не присылал розы.

Не маячил в коридорах театра.

И всё же его не было только внешне.

В голове Маргариты он жил каждый час.

Особенно когда она закрывала глаза и видела перед собой его руку, перевязанную бинтами.

Он ведь спас её.

Он мог погибнуть или остаться калекой.

В одну из репетиций она сбилась с текста. Ковалевский рявкнул:

— Романовская! Где голова твоя витает?!

Она опустила глаза, густо покраснев.

— Простите, Александр Ильич.

— Вижу, у нас тут всё ещё любовь в голове, а не сцена!

Девушки захихикали в кулисах. Маргарита стиснула зубы.

Вечером она сидела дома у окна, склонившись над шитьём, и всё думала:

Где он?

Как рука?

Может, хуже стало? Может, он лежит где-нибудь один…

Она вспомнила, как он сказал:

«Ты слишком дорогая, чтобы я мог отпустить.»

И у неё снова защемило в груди.

Но она сразу одёрнула себя.

— Нет, Марго. Всё должно быть как прежде.

Но почему-то казалось, что как прежде уже не будет никогда.

Репетиция закончилась чуть позже обычного. Маргарита собирала ноты в кожаную папку, когда услышала за спиной жёсткий голос:

— Романовская, подойди ко мне.

Она обернулась. Александр Ильич Ковалевский стоял у сцены, облокотившись на барьер. Лицо его было хмурым.

— Да, Александр Ильич?

— Тут к тебе… просьба, — он сказал это слово так, будто оно ему горько отдавалось во рту. — Завтра вечером состоится вечеринка у верхушки. Очень узкий круг, высокие люди. Захотели, чтоб ты там выступила.

Маргарита нахмурилась.

— Я? Зачем?

— Отказы не принимаются.

Она вздохнула, прижимая папку к груди.

— А кто всё это устроил?

Ковалевский отвёл взгляд.

— Не знаю. Мне передали через управление культуры. Сказали — «Романовская должна быть». Видно, кто-то тебя заприметил.

Маргарита почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Может… можно кого-то другого? Полину, например…

Ковалевский посмотрел на неё с короткой усмешкой.

— Полина теперь не в театре.

Маргарита вспыхнула, но промолчала.

— Ты понимаешь, Романовская, — продолжил он чуть мягче. — Я здесь ничего не решаю. Если позвали — значит, придёшь.

Она опустила глаза.

— А программа какая?

— Два романса. И один народный номер. Всё стандартно. Но… — он понизил голос. — Будь осторожна. На таких приёмах всегда шепчутся о делах, которых лучше не слышать. Поняла?

Она кивнула, чувствуя, как в груди сжимается что-то тяжёлое.

— Я поняла.

Ковалевский посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты у нас теперь… слишком заметная, Романовская. Береги себя.

И пошёл прочь, оставив её одну посреди опустевшей сцены.

Маргарита стояла, прижимая к груди папку с нотами.

Кто же устроил этот приём… и зачем там нужна именно она?

Зеркало в гримёрке отражало Маргариту в белом.

Тонкое платье без рукавов струилось по фигуре мягкими волнами. У основания шеи — вышивка серебристым люрексом, почти невидимая при обычном свете, но под софитами начинала мерцать, как утренний иней.