Тени Ленинграда

6

Маргарита резко выдохнула, почти задохнувшись от нахлынувших эмоций.

— А где доказательство, Михаил? — её голос дрожал, но в нём звенела сталь. — Где доказательство, что со мной ты так же не поступишь? Что не станешь изменять и унижать, как мой отец? Что не украдёшь у меня моё будущее?

Михаил сжал руль, его скулы заиграли от напряжения. Несколько секунд он молчал, глядя прямо перед собой. Потом повернулся к ней.

— Доказательств нет.

Марго вскрикнула, отшатнулась к двери.

— Вот видишь?! Ты даже не пытаешься меня убедить!

Михаил схватил её за запястье, крепко, но не больно. Его голос звучал глухо, сдержанно:

— Потому что жизнь — это не суд. Здесь нет присяжных и бумаг с печатями. Я не могу дать тебе гарантий. Никто не может.

Она гневно выдернула руку.

— Тогда зачем ты лезешь в мою жизнь?

Он чуть придвинулся ближе, его взгляд стал жестким:

— Потому что я знаю себя. Если я люблю — я не предаю. Я могу быть жестоким, могу ломать кости тем, кто встанет на нашем пути. Но женщину, которую люблю, я никогда не предам и не унижу. Никогда.

Маргарита молчала, тяжело дыша. В глазах её стояли слёзы.

Михаил, глядя на неё почти умоляюще, добавил тише:

— Я не твой отец, Марго. И ты — не твоя мать. У нас другая история. Дай нам шанс.

Она отвернулась к окну.

— Я… не знаю. Я слишком боюсь. Я не хочу снова потерять себя.

Михаил мягко взял её за подбородок, заставив повернуть лицо к себе. Его голос стал низким, почти хриплым:

— А если ты уже меня потеряешь — тогда что? Сможешь жить, зная, что я где-то рядом, но не с тобой?

Маргарита сжала губы, будто боялась, что сорвётся всхлип. Но ничего не ответила.

Михаил глубоко вздохнул и шепнул:

— Я докажу тебе всё делами. Но только если ты дашь мне быть рядом.

Она закрыла глаза, устало склонившись к спинке сиденья.

— Я устала…

— Я тоже. Но я не уйду. И не дам тебе уйти.

Они доехали до её дома в тягостном молчании. Маргарита выскользнула из машины, даже не глядя на него. Михаил смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в темноте подъезда.

Дверь квартиры захлопнулась за её спиной с глухим стуком.

Маргарита прислонилась к двери, зажмурила глаза. Казалось, стены давят со всех сторон. Тишина была густая, почти вязкая.

Она скинула туфли прямо в коридоре и, не включая свет, прошла в комнату.

Села у окна, обхватив себя руками.

За стеклом мерцали огни Ленинграда, холодные и далёкие.

В голове крутились слова Михаила.

«Я не твой отец…»

А разве она может в это поверить?

Она закрыла лицо ладонями.

— Как пережить смерть человека, которого любишь и ненавидишь одновременно? — шептала она сама себе в темноте.

Отец. Павел Константинович Романовский .

Человек, который дал ей жизнь… и украл её у неё.

Когда он исчез, казалось, должно стать легче. Должно было наступить облегчение.

Но пустота только росла.

Иногда Маргарите казалось, что отец всё ещё рядом — его тень стоит у двери, его голос звучит в памяти. Резкий. Требовательный. Приказывающий.

— «Не смей плакать. Не смей быть слабой. Мужчинам нравится, когда женщина гордая — но только если эта гордость легко ломается.»

Она вздрогнула, чувствуя, как сердце колотится в груди.

Он был её первым страхом. Первым важным мужчиной в её жизни. Первым предателем.

И всё ещё оставался в ней, как яд, который невозможно вычистить до конца.

— Как можно простить мёртвого, если он всё ещё держит тебя в цепях? — прошептала она.

Она встала и подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение. Глаза были красными. Щёки — чуть впалые.

— Ты не твоя мать, — попыталась внушить себе Маргарита. — Ты не позволишь больше себя ломать.

Но внутри всё дрожало от страха.

Она понимала, что Михаил другой. Но слишком многое в ней кричало: Не доверяй. Беги. Спасайся.

И всё же сердце стучало от одной мысли о его голосе.

О том, как он сказал, что никогда её не предаст.

Она провела пальцами по родинке над губой — словно хотела стереть её. Как отпечаток прошлого.

— Я хочу быть свободной. Но я устала бороться одна… — шептала она в темноте.

Слёзы катились по щекам.

В этот момент Маргарита поняла: смерть отца она пережила. Но его призрак всё ещё жил внутри неё.

И если она не вырвется из этих цепей — она никогда не сможет любить. Ни Михаила. Ни себя.

Михаил.

Внизу во дворе курили его ребята, примостившись на капотах «Волг» и «Жигулей». Воздух пах бензином и сигаретным дымом.

За спиной негромко скрипнула дверь.

— Михалыч, Нинка пришла, — сказал один из охранников, коротыш с волчьими глазами.

Михаил кивнул.

Нина зашла, быстро прикрыв за собой дверь. В руках у неё папка, лицо серьёзное, губы сжаты в тонкую линию.

— Ну что, докладывай, — сказал Михаил, не оборачиваясь.

— По Большому всё тихо. Коволевский шёпотом жалуется, что тебя боится, но рыпаться не будет. Полина с концами исчезла, будто её в воду бросили.

Михаил медленно обернулся.

— Не бывает так, чтобы баба вот так просто пропала. Ищи. Проверяй вокзалы, порты, съемные хаты.

— Уже делаем, Михалыч.

Он сел за стол, кинул взгляд на свои руки. Пальцы ещё побаливали от ожога, но он не показывал виду. Лишние разговоры — только для слабаков.

— А Маргарита?

Нина сделала паузу, чуть опустив глаза.

— Сидит дома. Практически никуда не выходит. В магазин — и обратно. Вчера поздно вечером в окне сидела, на улицу глядела. Похоже, сильно думает.

Михаил усмехнулся.

— Ну думает — значит, живая.

Он потёр пальцами переносицу. В висках стучало.

— Я ведь не собирался её втягивать. Всё началось с любопытства. С этой её шеи, хрупкой, будто сломать можно одним пальцем…

Михаил резко вскочил.

— Да чтоб оно всё пропало, это любопытство.