Тени Ленинграда

11

Маргарита.

Маргарита долго лежала в кровати, глядя в потолок. Белые разводы штукатурки казались ей то птицами, то рваными облаками, уносящимися прочь.

Внутри было пусто — как будто всё выгорело дотла.

Сколько это ещё будет продолжаться?..

Она закрыла глаза, но вместо сна пришли воспоминания: похищение, темнота, запах сырости, чужие руки, холодный металл ножа у горла… И Михаил — его голос, его крепкие руки, запах его сигарет и кожаной куртки.

Маргарита резко села, будто отогнав эти образы.

Она встала и пошла на кухню. Там было холодно, по столешнице тянуло сквозняком. Открыла холодильник — почти пустой: банка томатной пасты, несколько яиц, горчица и солёные огурцы.

Как в тюрьме…

Она обернулась и заметила на столе кастрюлю и сложенную вчетверо записку. Расправила её дрожащими пальцами.

Выпей меня. М.

Маргарита слабо усмехнулась и мотнула головой.

— Сказочник… — пробормотала она.

Она налила себе суп — он был ещё тёплый. Солёный, чуть островатый, но удивительно домашний. Она выпила его неохотно, по ложке, глядя в окно, где плыли серые ленинградские облака.

Когда суп закончился, она вытерла губы салфеткой, встала и пошла в гостиную.

Щёлкнула телевизором — и прямо в лицо ей вывалилась новостная передача.

— …актриса Большого театра Маргарита Павловна Романовская была замечена в компании известного предпринимателя Михаила Сергеевича Медведьева…

Ведущая делала вид, что говорит ровно, но в голосе сквозило любопытство и лёгкий скандал.

Маргарита резко выключила телевизор.

— Суки… — зло сказала она в пустую комнату.

Она прошла в спальню и бросилась на кровать. Лежала, свернувшись клубком, слушая, как в стенах потрескивают трубы.

Я просто хотела жить. Просто играть на сцене. Почему всё так…

Она закрыла глаза, но слёзы всё равно скатились по вискам.

Прошло несколько часов. Маргарита всё так же лежала в спальне, когда послышался щелчок замка. Дверь открылась, и Михаил вошёл, обтёртый снегом и прохладой улицы. В руках у него были пакеты — тяжелые, доверху набитые.

Он прошёл прямо на кухню, загремел дверцей холодильника, достал продукты и начал раскладывать их по полкам.

Маргарита медленно вышла из спальни. Остановилась в дверях, сжав руки на груди.

Михаил обернулся к ней и мягко улыбнулся:

— Смотри, сколько всего. Фрукты, рыба, конфеты. Ты ж сладкое любишь…

Маргарита молчала. Губы у неё были сжаты в тонкую линию.

Он приблизился, осторожно коснулся её локтя.

— Ты чего такая?

Она едва пожала плечами.

— Всё нормально.

— Марго… — Михаил посмотрел на неё долгим взглядом. — Может, чего хочешь? Может, надо что-то купить? Или кого-то позвать?

Она чуть тряхнула головой.

— Хочу домой. — голос её был тихий, ровный, но в нём звенела сталь.

Михаил шумно вздохнул. Медленно провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. Подошёл к ней совсем близко.

— Проси у меня хоть сердце — тебе отдам. Но домой пока нельзя. Там у тебя… опасно.

Маргарита вскинула голову.

— Опасно? Всю жизнь что-то опасно. Я хочу просто жить, а не прятаться, как вор.

Он снова вздохнул.

— Я это всё понимаю. Но если с тобой что-то случится — я себе этого не прощу.

Маргарита отвернулась. Он стоял за её спиной и тихо, почти неслышно, сказал:

— Потерпи ещё чуть-чуть. Я всё разрулю. Обещаю.

Она не ответила. Только уставилась в окно, где за стеклом шёл ленивый ленинградский снег.

Михаил.

Михаил сидел в тишине у окна, слегка покачивая в руке стопку с коньяком. За стеклом шёл ленивый снег — крупный, пушистый, словно в детстве перед Новым годом. Только радости в нём не было никакой.

Он потер виски. Несколько дней прошло в каком-то мутном, вязком затишье. И в делах, и дома.

Маргарита…

Она была рядом — и в то же время где-то очень далеко. Словно выключили свет.

Она почти не выходила из спальни. Разве что тихо проходила на кухню или в ванную. Однажды он нашёл её в библиотеке — сидела на полу между книжными полками, обняв колени, смотрела в одну точку. Даже не заметила, что он вошёл.

Попробовал к ней заговорить — она кивнула, выдавила вежливую улыбку и снова ушла в себя.

Всё катится к чертям, — думал Михаил.

Он всё ещё носил ей еду, покупал фрукты, сладости. В надежде хоть чем-то растопить лёд. Но всё было зря.

Отношения, казалось, не просто стояли на месте — откатывались назад.

Он не привык к таким играм в молчание. Всю жизнь привык решать вопросы жёстко, быстро, рубить с плеча. А тут — не знал, куда подступиться.

Не могу на неё давить. И не могу отпустить.

Он поставил стакан на подоконник.

— Хоть бы выругалась на меня, чёрт возьми… — пробормотал он вслух. — А то как тень ходишь.

Дом казался пустым, глухим. Раньше он и мечтать не мог, что в этих стенах будет кто-то, кроме охраны и сына. Теперь в доме жила женщина, ради которой он готов был сжечь весь этот город — а тишина только звенела сильнее.

Как же достать тебя из этой темноты, Марго?

Он уставился на стекло, за которым медленно кружились снежинки. И вдруг подумал, что эта тишина — точно перед бурей.

И на улице. И у него в сердце.

На следующее утро Михаил встал рано. Спал плохо — всё вертелось в голове: и дела, и Марго. Но сидеть дома больше не мог. Решил ехать в офис — хотя бы чтобы заняться чем-то, кроме собственных мыслей.

Машина мчалась по ещё сонному городу. Улицы были припорошены снегом, редкие прохожие торопились, кутаясь в воротники. Михаил смотрел в окно и молчал.

В приёмной офиса встретила Нина. Она сегодня была особенно нарядна: строгий костюм подчёркивал фигуру, губы выкрашены чуть ярче обычного. Она взглянула на него и задержала взгляд на секунду дольше.

— Доброе утро, Михаил Сергеевич. — Голос её был мягче обычного.

— Здорово, Нина. Что у нас? — отрывисто спросил он, проходя к своему кабинету.