Тени перед чертой

21.

Мир стал отвратителен в каждом своем проявлении. У Регара не хватило сил по возвращении в Коллегию даже прикрикнуть на Арахну, или воззвать к ее рассудку, да хотя бы просто спросить:

-Ты сошла с ума?

                Вместо этого он просто без сил сполз в ближнее кресло и, прикрыв глаза, взмолился мысленно к Луалу и Девяти Рыцарям Его, чтобы выходка Арахны прошла, не задев ее. Пусть она лучше отразится на нем, он уже знает жизнь, многое видел, и не жаль даже умереть. Пусть на нем одном отразится вся ярость Мальта и всех мрачных сил! Так будет правильно. Так будет верно. В конце концов, Регар, на самом деле, виноват перед Арахной – ведь он допустил ее до должности палача.

                Впрочем, разве не виноват он также перед Сколером, в котором не заметил перемен? Перед Лепеном, который, не зная, как выразить все свои чувства, и как спасти от терзающей его неразделенной любви и потери, стал совершенно невыносимым и скандальным?

                «Я старше, я – глава Коллегии и что я творю? Я стар. Мальт был прав – мое время ушло», - больно скользило в мыслях Регара и разъедало мольбу, прерывало, заставляло начинать свои воззвания заново.

                У Лепена тоже не хватило духа скандалить с Арахной или высказывать ей. Когда она вернулась в Коллегию, опустошенная и деревянная, когда рухнула на диван и отвернулась ото всех, сжалась…всякая ярость в нем прошла, и осталось место для одного лишь страха: что будет?

                В том, что Мальт не сумеет промолчать и пожелает расплатиться за нанесенное ему оскорбление – никто не сомневался.

-Может быть, за целителем послать? – тревожно спросил Эмис, оглядывая то Регара, застывшего в кресле, то Арахну, свернувшуюся на диване.

                Лепен, не имея возможности возмутиться на Арахну, хотел уже возмутиться на Эмиса, но не нашел ехидства – замечание было здравым. Состояние Регара еще не внушало опасения, а вот о девушке Лепен беспокоился.

-Ты…присмотри, - попросил он с неприязнью, которую едва мог объяснить себе сам, - я быстро. Лепен не хотел оставлять Арахну с Эмисом, его утешило только то, что тут еще был и Регар, да и куда было деваться? Эмис вряд ли быстро бы нашел целителя.

                И Лепен ушел. Немного погодя, Регар тоже открыл глаза и заставил себя встать. На вопросительный взгляд Эмиса, он только покачал головою, приложил палец к губам и вышел. При Арахне Регар решил не говорить о том, что отправляется заказывать телегу для завтрашнего дня.

                Эмис поскучал немного, походил из угла в угол, и, в конце концов, был вынужден сдаться. Решительно подошел к дивану и грубовато пихнул Арахну, вынуждая подвинуться, после чего сел рядом и спросил:

-Почему ты мучаешь себя?

                Вопрос был абсурдным. Арахна, не поворачиваясь к Эмису, ответила, однако:

-Авис – мой друг. Он не мог…

-И Сколер был тебе другом. И он признался в преступлениях. Только Сколер был из твоей Коллегии, а Авис из соседней. Если ты не знала про Сколера, почему ты можешь знать про Ависа?

                Арахна угрюмо молчала. Разве Эмис мог понять ее разочарование и тоску? Не мог. Конечно, дела другой Коллегии – всегда тайна, но что, если некоторые обвинения идут…не совсем честно? Что, если есть какое-то вынуждение или ложь, скрытая во всех показаниях и свидетельствах?

                «Ты сама знаешь, что Авис опускал многие формальности», - ядовито подсказал Арахне внутренний голос.

                Ну что же…тогда и саму Арахну надо судить! Впрочем – ее опущение формальностей, как палача – это, надо признать, не одинаковое опущение с судьей. Судья выносит приговор, палач исполняет. Палач карает, но судья определяет необходимость и степень кары.

-Возможно, - неожиданно для самой себя, чтобы отвлечься от ненавистного внутреннего голоса, сказала Арахна, - я могу узнать кое-что о Сколере. А могу и не знать.

                Она замерла, ожидая вопроса: «как?», который непременно задали бы Регар или Лепен, и заставили бы ее рассказать о спрятанном под ее подушкой дневнике Сколера, который Арахна так и не открыла, да и не знала, стоит ли открывать.

                Но это был Эмис, и он спросил лишь:

-А тебе нужно это знание? У тебя был друг. Теперь его нет. разве не лучше сохранить его другом в своей памяти?

-Не знаю, - честно сказала Арахна. Никто не мог прийти и сказать ей, как поступить. Раньше так мог сделать бы Регар, но сейчас Регару придется слишком многое рассказать. А это его расстроит. А что хуже всего – может быть. И навредит. Да и как рассказать, если для Арахны все выглядит как набор случайных событий и обрывочных бесед?

                Раз за разом она убеждается в том, что слаба, не готова к жизни и вообще не имеет к ней никакого представления.

-Каким он был? Сколер? – Эмис за годы своей жизни понял, что в минуты скорби и растерянности надо перевести человека на более понятные и приятные моменты его жизни.

                И это сработало. Арахна села на диване. В ее глазах промелькнула жизнь, и даже если  жизнь эта снова угасла, сменившись скорбностью и предчувствием самых  мрачных бед – это было уже неважно – искра жизни в ней не умерла.

 -Он был…- Арахна склонила голову набок, подбирая слово, - смелым.  Всегда был готов влезть в драку, если требовалось. Не боялся заступаться, не боялся работы. Хорошо плавал, любил рыбу…

                Арахне вдруг стало смешно. Человек умер – часть ее жизни ушла с этим человеком, а она сидит и вспоминает о том, что он любил рыбу! Абсурд! Луал, прости…

-Любимец женщин, ветреный, конечно, - Арахна поморщилась, вспомнив Иас, - мы и удивились, узнав про нашу кухонную работницу. То есть, нет, не удивились самому факту, мы удивились тому, что она беременна и…

-Может быть, он полюбил? – предположил Эмис.

-Луал разберет, - пожала плечами Арахна. – Я не знаю. Я уже ничего не знаю, хоть, как это и забавно, я знаю больше, чем Лепен, например. Мне кажется, что чем больше я узнаю, тем больше я путаюсь и увязаю в чем-то.