Тени перед чертой

22.

У каждого есть свои тайны. У Арахны их до недавнего времени не было, но вот теперь она крадется за дознавателем по улицам среди Коллегий, не зная, что он ее уже давно заметил.

                Звание дознавателя располагает к этому.

                А вот у Лепена тайны были уже давно. Конечно, самая важная сводилась к Арахне, к его чувствам к ней, к ревности, которая рождалась в нем от одного ее присутствия где-то со Сколером, Ависом или случайным знакомым.

                Но сейчас эту тайну он сам выдал и это не ознаменовало конец мучений, как почему-то рисовалось в его мыслях, а напротив – родило новые. Теперь Арахна, зная его чувства, просто отказывалась признавать их. И не хотела даже сама признаваться, хотя, очевидно было, что ей никогда не найти никого, кто дорожил бы ею также, как Лепен.

                Лепену это было, во всяком случае, очевидно. А вот Арахна упрямилась. И, раздражая его, а, может быть, просто играясь, она теперь приплетала в свою жизнь то Мальта, то Эмиса. и если с первым Лепен ничего пока не мог сделать, то мог решить о втором.

                И тут на помощь ему пришла другая тайна.

                В Секции Закона долгое время властвовала некая надежность и устойчивость. Все работали чаще всего с теми, с кем привыкли работать и так, как привыкли. Застой, губивший Мару, вынуждающий крестьян  искать справедливости то там, то тут силой, а городских жителей выживать, не касался части столицы, где располагались Секции Закона. Расширялась численность дознавателей и судей, но несущественно. Бюджет был примерно одинаковым, а если и происходил какой-то скандал или ссора между двумя Коллегиями закона, то обсуждались эти события еще долго.

                И даже дни тянулись одинаково и серо, как одеяния Дознания.

                Лепен ненавидел Дознание. Но устойчивость службы не могла не свести его с одним из дознавателей в близкое знакомство. Регар чаще всего взаимодействовал с Дознанием, а Арахна, хоть и считалась его заместителем, замещала его, скорее, в бумагах, и работала уже с теми, кого передавал ей Регар. А Сколер и Лепен не пользовались такой привилегией и были лишены Регаром такой заботы о себе. Им пришлось контактировать (и много) с дознавателями и прошло определенное время прежде, чем произошло некоторое мирное соглашение.

                Лепен скрывал это. В отличие от Сколера, который поддерживал шутки о дознавателях и мог позволить себе не больше, чем оскорбительную карикатуру на них, Лепен всячески демонстрировал ненависть к этой Коллегии, потому что видел, как презирают дознаватели и Регара, и всех палачей разом, хоть и не могут без них обходиться.

                А еще Лепен злился на самого себя, застрявшего среди палачей, не имеющего перспектив, когда как карьера в Дознании была бы роскошнее. Но тогда Арахна не поняла бы его. Чтобы не иметь в себе зависти, он научился ненавидеть.

                Дознавателя, с которым работал Лепен чаще всего, звали Персиваль. Это был представитель классической внешности дознавателя – высокий, худой, с тяжелым взглядом, незаметный, в вечном своем быстром шаге и рваный в движениях. Но воспитан и обучен он был уже как-то по-новому и смотрел с какой-то иронией на жизнь, и даже ненависть Лепена веселила его.

                Поначалу они молча обменивались документами и преступниками. Лепен забирал себе тех, кого надо было допросить и казнить, и возвращал либо бумагу о казни, либо преступника, признавшегося (чаще всего).

                Понемногу они перешли на сухое приветствие и прощание. Затем, как-то даже Персиваль спросил о делах Лепена, заметив (ох уж эти внимательные ко всему дознаватели!) определенные следы бессонницы на лице палача.

                Потом они и вовсе стали переговариваться о мелочах. Однажды, правда, это неловкое знакомство чуть не закончилось. Арахна вышла из Коллегии палачей, когда Лепен шел вместе с Персивалем туда, и Персиваль столкнулся с Арахной.

                Позже Персиваль сказал:

-Красивая девушка, - чем заработал гнев во взгляде уже тогда истерзанного Лепена. Заметив этот гнев, дознаватель кивнул:

-Понял, не бойся, больше даже не взгляну.

                Их нельзя было назвать друзьями или даже приятелями. Это было деловое сотрудничество. Но, как и во всяком сотрудничестве, которое длится достаточно долго, они, узнавая друг друга, сталкиваясь с методами своих и сторонних Коллегий, понемногу стали обладателями некоторых тайн…

                Тайны эти включали мелкие допущения в работе, ошибки и провалы, которые, вроде бы и не критичны, чтобы доносить о них начальству, но неприятны. Так, например, однажды Лепен не рассчитал и сломал ногу одному преступнику во время допроса, хотя у Персиваля было четкое указание: преступник должен сам идти!

                Лепен уже приготовился к разносу со стороны Персиваля и жалобе Регару, который, в свою очередь, явно устроил бы и свой разнос, но Персиваль неожиданно успокоил:

-Ничего, бывает. Признание у нас.

-Но как он пойдет на эшафот? – не понял Лепен.

-Привяжем ему опоры по бокам, наденем одежду поплотнее, и помощники затащат его…никто ничего не узнает.

                Никто ничего и не узнал. В ответ на эту любезность, Лепен допустил следующую: когда Персиваль где-то потерял ведомость по учету прибывших из одной части маары в другую преступников, Лепен позволил ему снять копию с ведомости, хранившейся у Регара. Регар, конечно, ничего не знал, и отвлечь его было нелегким делом, но Лепен выручил дознавателя и тот оценил это.

                Это было расчетливое сотрудничество, которое накручивало все больше и больше слоев. Пять лет знакомства сделали Лепена и Персиваля завязанными друг на друге. Это не отразилось никак на ненависти Лепена к дознавателям и на иронии Персиваля к жизни, но сложило определенный мотив и сплело определенную тайну.