Тени перед чертой

30.

Лепен полагал себя человеком сильным и теперь, когда совесть мучительно грызла его, когда ревность разъедала все внутренности, а теперь еще и одна дилемма насчет документов Регара по Арахне терзала его, он понимал, что глубоко заблуждался на свой счет – не было в нем никакой силы.

                Когда Арахна  - бледная, болезненного вида, нечесаная и явно неумытая унеслась на казнь, прихватив с собою Эмиса, и проигнорировала всякое участие Лепена, все муки сгустились в его душе темными тучами.

                Он не знал, что ему делать! Посоветоваться было не  с кем. Если тайну документов Регара Лепен решил пока отложить, то, что делать с ревностью и своим грубым промахом в подлоге было непонятно.

                Казалось, не было силы, что придет и спасет его от внутреннего пожара. Не было никакой надежды и никакого спасения.

                Лепен попытался взять себя в руки и успокоить себя тем, что если Регар сознался насчет записки, то это может значить, что ему есть, что скрывать. Но здравомыслие укорило:

-Он просто боялся узнать, что это Арахна.

                И снова тень стала длиннее в душе Лепена,  и снова сжало горло мучительной совестью.

                Тогда Лепен пошел с другого края и попытался себя убедить в том, что если никто не знает, что он приложил руку к этой записке, и не узнает (Персиваль не станет трепаться), то все может уйти в пепел лет.

                Но снова здравомыслие укорило:

-Но ты знаешь! И когда Арахна останется с тобой и будет горевать о Регаре, тебе жить с этим. Тебе смотреть ей в глаза.

                «Я смогу» - решил Лепен, но понял в то же мгновение, что не сможет.

-Расскажи, - настаивало здравомыслие.

«Ты потеряешь Арахну, если расскажешь», - убеждала трусость.

-Так ты не Арахне расскажи! – возмутилось здравомыслие, и Лепен зажал голову руками: мысли сводили его с ума.

                Одна хуже другой и без остановки!

                Лепен никогда не считал себя плохим человеком. Он всегда просто пытался отстоять свое, не позволяя никому издеваться над собой. Стараясь жить просто, Лепен не был особенно амбициозен – самого малого поста ему бы, наверное, даже хватило, да и не желал он никогда ничего очень уж сильно.

                Лепен рано остался на попечении своего дяди, а тот отдал его в солдаты, правда, там дело не заладилось и вскоре, по сочувственному совету Лепен оказался в Коллегии Палачей на попечении Регара и с удовольствием расстался с прежним своим домом и родственными связями с дядей, который, к тому времени, уже мало напоминал себя прежнего, пристрастившись к дешевому трактирному пойлу.

                И именно в Коллегии Палачей Лепен в первый раз пожелал что-то. Арахне было чуть меньше двенадцати лет, когда восемнадцатилетний Лепен впервые увидел ее. Увидел и пропал раз и навсегда.

                Она не была особенно красивой, нет. грациозной или изящной тоже. Обыкновенная, с чуть неправильными чертами лица, диковатыми и грубыми повадками. Вольным достаточно поведением…

                Но взгляд – такой странный взгляд, в котором какая-то совсем не детская, тяжелая тоска и что-то зловещее, сильное – это покорило Лепена. Долгие годы он гнал от себя всякую мысль о ней, даже пытался отдалиться, потом пытался быть просто другом, но, в конце концов, когда она превратилась из подростка в молодую девушку, сдался и принял для себя тот факт, что любит ее. В мыслях он и не называл ее иначе, чем «своей» и «своей Арахной».

                Было препятствие в виде Сколера, но он удивлялся ревности Лепена и заверял, что Арахна ему больше сестра.

                Был страх перед Регаром, который не мог игнорировать взгляды своего ученика, но Регар уступил бы рано или поздно – Лепен не сомневался.

                Наконец, оставалась сама Арахна, которая не то кокетничая, не то просто не понимая, не видела в Лепене любви к себе больше, чем дружеской. Впрочем, он ее не винил – они росли вместе, логично. Что Арахна перестала его воспринимать как мужчину.

                Потом появился Авис, прибился Эмис и вот теперь…Мальт. Ависа больше нет. но Эмис остался. И Мальт…с ним непонятнее всего.

                Лепен вдруг подумал, что он сможет, пожалуй, жить со своей виной. Надо просто дождаться казни Регара и увезти Арахну подальше, где не будет ни Эмиса, ни Мальта. Эта безумная идея, пришедшая в отчаянии, привела его в восторг!

                Конечно, там (пусть и неясно пока где), но «там» будет спокойно. Он – сможет прокормить и содержать их без труда, нет сомнений!

                Но радость была недолгой. Лепен не был еще безумцем, а потому быстро понял, что Арахна не уедет просто так, не оставит просто так Коллегию и не отправится в неизвестность.

                А если…увезти силой?

                От этой мысли все внутри Лепена сжалось – одно дело ограждать Арахну от других мужчин, другое – принудить ее к отъезду. Первое – акт ревности, второе – преступление против ее свободы.

                Даже если ей от этого будет лучше! Но с этим Лепен уже не сможет жить.

-Покайся, - предложило его собственное здравомыслие. Лепен же, не находя себе места, блуждая из угла в угол по еще недавно живой и наполненной светом и надеждой их общей зале, отверг эту идею.

-Покайся, легче будет! – не уступало здравомыслие.

                Кому и когда от покаяния было легче? Да и каяться…кому? Как? Здравствуйте, господин дознаватель, я случайно упек своего наставника как заговорщика, но я хотел упечь другого, так что – верните нам Регара?

                Лепен больше не мог выносить этой муки. Ему казалось, что еще мгновение и он сойдет с ума, поэтому, даже не переодеваясь в более теплую мантию, он выскользнул из Коллегии и пошел к Персивалю.

                Персиваль – дознаватель. Это он все придумал. У него должен быть план. Какая разница, что он там сказал раньше, мол, замолчи? Это неважно. Персиваль должен придумать выход и Лепен постарается уговорить его найти способ к спасению Регара.