Тени прошлого

Глава 12. Где Эхо Стихло

Тишина в камере предварительного содержания «Омеги-2» была иного рода. Не звенящая, как в Ущелье Эха, не давящая, как перед Камнем-Хранителем. Это была тяжелая, спертая тишина бетона, усиленного сталью и подавленной яростью. Леонид сидел на жесткой лавке, прислонившись к холодной стене. Его обожженная ладонь, туго перебинтованная после «инцидента» в бункере, пульсировала глухой, ноющей болью – вечное напоминание о расплавленном крестике и взгляде Архитектора. Но теперь к ней добавилась новая метка. На лбу, где раньше пульсировал знак, зиял неглубокий, но отчетливый шрам. Не идеальный круг-треугольник-точка, а скорее их грубое, болезненное напоминание, как выжженная клеймом рана. Его дар… он чувствовал его, но как сломанный инструмент. Раньше мир взрывался хаосом цветов, ощущений, звуков. Теперь – глухой гул, как плохой прием радио, сквозь который пробивались лишь самые сильные, самые резкие сигналы: вспышка алого гнева охранника за дверью, ледяная синева страха медсестры, прошедшей по коридору, давящая тяжесть бетона и стали. И постоянный, едва уловимый фон – холодная, мертвая пустота *там*, за пределами базы. Там, где был шрам.

Дверь открылась без предупреждения. Вошел не боец «Омеги», а человек в белом халате поверх камуфляжа, с суровым, непроницаемым лицом и прибором, похожим на усовершенствованный металлоискатель, в руках. За ним – «Гренада». Сержант выглядел еще более изможденным, шрамы и ожоги на лице казались глубже, а в глазах, помимо привычной жесткости, читалось что-то новое – усталое осознание абсурда.

– Петров, – голос врача был лишен интонаций. – На осмотр. И пси-сканирование. Полковник приказал. – Он жестом указал прибором. – Встаньте. Руки вдоль тела.

Лео медленно поднялся. Каждый мускул ныл. Голова была тяжелой, мысли вязкими. Он почувствовал, как прибор завибрировал, направленный на его лобный шрам. Холодная игла боли вонзилась в мозг. Он сдержал стон, лишь слегка зажмурился. Дар отозвался – не вспышкой, а волной серой, липкой тошноты, смешанной с искрой его собственного сопротивления.

– Резидуальные эмиссии в пределах аномального диапазона, но стабильные, без всплесков, – монотонно констатировал врач, глядя на экранчик прибора. – Физические показатели: истощение, обезвоживание, посттравматический шок. Рука… – Он бросил взгляд на перевязь. – Требует специализированного лечения. Возможно, ампутация фаланг. – Сказал это так же буднично, как о замене фильтра.

«Гренада» сжал челюсти, но промолчал.

– Анти-резонанс? – спросил Лео хрипло, игнорируя прогноз о пальцах. – Анна? Шрам?

Врач фыркнул.

– Ваша подруга Гордеева находится под наблюдением. Ее жизненные показатели… нестабильны. Анти-резонансная активность после инцидента упала до недетектируемого уровня. Что касается объекта «Шрам»… – Он сделал паузу, словно подбирая слова. – Состояние стабильно-критическое. Размер минимальный. Энергетическая эмиссия на нуле. Никаких признаков активности или попыток регенерации. Фиксация – полная. – Он выключил прибор. – Вы – интересный образец, Петров. Живой носитель следов прямого контакта с Пределом и его… подавителем. Ваше дальнейшее участие в исследованиях «Омеги» обязательно.

– Обязательно? – Лео усмехнулся, и это движение отозвалось болью в шраме на лбу. – Как Анна? Как расходный материал для «Прометея»?

Врач нахмурился.

– Вы не понимаете масштаба. То, что вы сделали… это эмпирически доказанная возможность *нейтрализации* подобных аномалий. Не уничтожения оружием, а… подавления изнутри. Ценой, да. Но это прорыв. Волгин…

– Волгин ошибается, – резко перебил «Гренада». Его голос прозвучал неожиданно громко в камерной тишине. Оба – Лео и врач – удивленно посмотрели на него. Сержант стоял прямо, его аура в восприятии Лео вспыхнула резким, почти белым светом решимости, пробивающим привычную сталь и сомнение. – Он ошибается в методах. Капитан Дроздов… – «Гренада» сглотнул. – Он был железным. И умер от собственного кошмара. Мы, «Омега», думали, что сталью можно выстроить стену против этого… хаоса. Но вы, Петров… вы и Гордеева… вы ударили по нему чем-то другим. Не сталью. Не огнем. Чем-то… – Он искал слово. – Хрупким. Человеческим. И это сработало. Лучше наших пуль и протоколов.

Врач смотрел на сержанта как на сумасшедшего.

– Сержант, вы превышаете полномочия…

– Я превышаю тупость! – рявкнул «Гренада». – Мы потеряли капитана. Двоих ребят. Еще двое в реанимации после того… взрыва в бункере. Гордеева еле жива. Петров – инвалид. И за что? Чтобы Волгин мог играть в бога с вещами, которые он не понимает? Шрам закрыт. Заморожен. Как сказал Петров – прижжен. Архитектор… – Он махнул рукой в сторону, где предположительно был Центр. – Его нет. Чувствуете? Тишина. Настоящая. Первая тишина за месяцы. Мы выиграли передышку. Не надо ее терять, пытаясь выковырять секрет из полумертвых людей!

Лео смотрел на сержанта. В его искаженном даре аура «Гренады» сияла чистым, почти болезненным белым светом – светом прозрения, купленного кровью и страданием. Это был не расчет, не долг. Это была человеческая ясность.

– Что вы предлагаете, сержант? – тихо спросил Лео.

«Гренада» посмотрел прямо на врача.

– Доктор Келлер. Вы видели данные. Вы видели, что сделали Петров и Гордеева. Вы знаете, что Волгин сейчас не в себе. Его рапорт в Москву… он будет полон полуправд и жажды мести. Петрову и Беловой грозит трибунал за саботаж. Гордееву засунут в лабораторию до конца ее коротких дней. А потом… потом Волгин полезет к шраму с «Катарсисом» или чем похуже. И разбудит это снова. Или создаст новое. – Он сделал шаг вперед. – У вас есть доступ. К камерам. К медблоку. К связи. Помогите мне их вывезти. Отсюда. Пока Волгин оправляется от контузии и пишет свои отчеты.

Келлер побледнел.

– Это… это измена! Мятеж! Меня расстреляют!

– А если проснется *оно*? – жестко спросил «Гренада». – Или если Волгин, в своем безумии, откроет ящик Пандоры с «Катарсисом»? Кто тогда ответит? Кого расстреляют? Расстреливать будет некого, доктор. Там, – он кивнул в сторону пустоты, – никого не останется. Помогите. Не ради них. Ради всех. Чтобы эта… передышка… не стала последней.