Тени самурая: Зов духов

Глава 3

Над укрытой покрывалом из снега деревней Киригарасу, в самом сердце зимней ночи, высилась на черепичной крыше одинокая фигура. Девушка, облаченная в кимоно цвета полуночи, стояла неподвижно, словно изваяние, выточенное из мрака и льда. Длинные, цвета вороньего крыла волосы, удержанные темной лентой, трепетали на ледяном ветру, словно призрачные знамена. Серые глаза, словно два осколка замерзшего озера, пронзали завесу снегопада, выискивая ответы в непроглядной тьме.

Внезапно, словно сотканный из самой метели, рядом возник самурай. Движения его были бесшумны, как падение снежинки, иней покрывал его одежду, делая его практически невидимым в этом царстве вечной зимы. Склонившись в глубоком поклоне, он проговорил с почтением, его голос приглушен, как шепот ветра в заснеженном бамбуковом лесу:

«Айко-сама, Киримори Юто выведен на верный путь к деревне».

В его голосе прозвучало пренебрежение, колкое, как морозный ветер.

«Много лун он потратил, прежде чем отыскать Киригарасу. Его способности… скованы льдом, словно замёрзшая река».

Слова эти прозвучали резко, словно удар колокола в ледяной тишине. Айко обернулась, и в её серых глазах вспыхнул огонь, словно отблеск северного сияния на снегу. Лицо её, обычно непроницаемое, исказила вспышка гнева, способная опалить, словно дыхание дракона.

«Хватит», - произнесла она. Её голос, тихий, но твердый, резал воздух, словно лезвие катаны. «Не смей судить о нем так. В Киримори Юто таится огромный потенциал. Задача в том, чтобы разжечь его, направить его силу в нужное русло. Даже скованный льдом клинок можно растопить и закалить, сделать его смертоносным, если проявить достаточно мудрости и терпения».

В её голосе звучала убежденность, сила, что заставила самурая склониться еще ниже, словно в покорности перед бушующей стихией. Зима в Киригарасу затаила дыхание, внимая словам молодой госпожи, в чьих руках, казалось, покоилась судьба деревни, уснувшей под покровом вечного холода.

Вернувшись под сень дома Ханамура, Юто столкнулся с непроницаемой стеной гнева в лице Хотару. Её требование объяснить слезы Мисаки прозвучало подобно удару гонга, расколовшему тишину. Не проронив ни слова, он обошел её, словно лунный луч обходит мрачную скалу, и направился к комнате своей возлюбленной.

Робкий стук в сёдзи прозвучал как молитва. За тонкой перегородкой она видела его силуэт, размытый светом андона, словно отражение в мутном зеркале. Он стоял там, за чертой её мира, не решаясь войти, а она не могла найти в себе сил пригласить его.

Охваченный бессилием, Киримори отступил. Но вскоре вернулся, и у самой двери, словно цветок, поднесенный в знак примирения, оставил нечто. Дождавшись, пока его шаги стихнут в коридоре, Мисаки несмело выглянула. У порога лежал сложенный лист бумаги.

Дрожащими пальцами она подхватила его и вернулась на своё ложе. Под мерцающим светом андона, она развернула послание, и строки, написанные каллиграфическим почерком, ожили перед её глазами:

«Прошу, Мисаки, позволь мне излить всю горечь своего сердца. Мои действия, словно неуклюжие движения неопытного каллиграфа, оставили кляксу на чистом листе твоей души. Я виновен в твоих слезах, и эта вина гложет меня острее, чем клинок катаны. Недостаточно слов, чтобы выразить раскаяние, но знай, что каждое биение моего сердца шепчет твоё имя».

«Ты — луна в моей ночи, солнце в моем сердце. Свет твой озарил мою жизнь, прежде казавшуюся темной и беспросветной. Я знаю, что мои слова недостойны тебя, но дай мне шанс доказать искренность моих чувств. Позволь мне искупить свою вину, как садовник лечит раненый цветок, как гончар исправляет трещину на вазе. Позволь мне любить тебя, Мисаки, любить до конца моих дней».

Мисаки прижала лист бумаги к груди. Сердце её билось учащенно, словно птица в клетке. Слова Юто, словно нежные лепестки сакуры, коснулись её души, исцеляя раны. В голове её роились мысли, словно осенние листья, кружащиеся в вихре. Она гадала, достойны ли её чувства такой преданности, такой любви. Но тепло, разливающееся по телу от этих слов, говорило о том, что её сердце уже давно отдано ему, навсегда связанное нитями судьбы с этим юношей, оставившим у её двери послание, полное искреннего раскаяния и безграничной любви.

На следующее утро, словно в награду за ночные раздумья, у порога комнаты Мисаки лежал небольшой сверток. Перевязанный тонкой шелковой лентой цвета утренней зари, он излучал тихую прелесть. Развязав узел, она обнаружила изящно вырезанную из дерева камелию. Лепестки, окрашенные в нежный розовый цвет, казались почти живыми, а крошечная капля росы из горного хрусталя сверкала в самом центре цветка. Камелия… символ верности и долгой любви, тайное послание, говорящее о том, что он помнит и ценит каждое мгновение, проведенное вместе. Этот простой подарок, гораздо ценнее любых драгоценностей, тронул девушку до глубины души. Он говорил не о богатстве, а о внимании, о заботе и о той глубокой связи, что соединяла их сердца.

Встреча у прудика в деревне была предначертана самой судьбой. Ивы, склонившиеся над водой, словно печальные старцы, укрывали их от посторонних глаз. Когда Мисаки подошла, Юто уже ждал её, его лицо выражало искреннюю тревогу и надежду. Без единого слова он опустился на одно колено, словно склоняя голову перед богиней, сошедшей на землю.

«Госпожа Мисаки», — голос его дрожал от волнения, — «позвольте мне просить вас стать моей госпожой. Позвольте мне посвятить вам свою жизнь, служить вам верой и правдой до последнего вздоха. Примите мою преданность и позвольте мне разделить с вами все радости и горести, что уготованы нам судьбой».