Тени старого тумана

Глава 1

-Ванька, ты курям дал?
-Дал.
-А Найду привязал?
-Привязал.
-А тады чего без дела стоишь. Иди в баню воды натаскай.
-Да насос же есть, мать.
-Ишь чего выдумал, насос! Насос - дед Панкрат для меня соорудил. А ты лаботряс, хватай ведры и мотай на колонку!
-Ну мать...
-А ты не понукай, не запрягал ещё.
Ванька тяжко вздохнул, почесал затылок, да и поплёлся к сеням, где в углу стояли два старых, но крепких ведра с облупившейся краской.
- И чтоб не плескал по дороге! - крикнула вдогонку мать, вытирая руки о передник. - Баня-то сама себя не натопит!
-Да куда ж я денусь-то, - буркнул Ванька себе под нос, подхватывая ведра.
Каждое утро в деревне Кочуново начиналось одинаково: петухи уже откричались, туман над огородами потихоньку таял, а солнце только-только цеплялось краями за крыши изб. У колонки Ванька постоял чуток, глядя, как по тропинке важно шествует соседский гусак, будто сам себе хозяин.
Наклонившись к колонке, Ванька налёг на рычаг. Заскрипело железо, забулькала вода, полилась в ведро - тяжёлая, студёная, с пузырьками воздуха.
Только наполнил первое ведро, только хотел за второе взяться - из-за плетня высунулась веснушчатая мордашка Петьки, соседского мальчишки шести лет.
- Ванька! - шёпотом позвал Петька, хотя некого было бояться. - Ты слыхал? Сегодня ночью Аленка Лопухова повесилась!
Ванька замер с ведром в руке.
-Ты чего брешешь, Петька? - строго сказал он, хотя голос всё равно чуть задрожал. - Алёнка вчера у колодца с девчонками хохотала, косы заплетала… Да ну тебя, - фыркнул он, но глаза заполонила пелена. - Опять выдумываешь.
-Истинный крест! Сам дядя Митя бабе Нюре говорил, что к Лопуховым нынче утром участковый приезжал. И баба Нюра сказала: «Беда у них, беда…»
Ванька прикусил губу. Слова легли на сердце тяжёлым камнем, и даже утренний воздух вдруг стал затхлым, с запахом еловых веток, которые раскидывают после прошедшего траурного картежа.
Ванька покосился на дом: из окна всё ещё выглядывала мать, будто чуяла, что сын норовит отвлечься.
-Ну, мне бы только баню водой натаскать, - как в тумане заговорил Ванька. - А потом, может, до них сходим…
Петька запрыгал на месте, едва сдерживая восторг:
-Ага! Я тут посижу, помогу! Ведро подержу.
Ваня нёс ведра домой, и надеялся, что Петька всё напутал...
-А может вообще не из нашей деревни - пробормотал Ванька, будто убеждая не Петьку - себя. - Мало ли Алёнок на свете? И Лопуховых, может, в соседнем районе какие есть…Или фамилию перепутал, - упрямо продолжал Ванька. - Лопухова… Лоскутова… Похожа ведь.
Ванька только крепче стиснул дужки вёдер. Пальцы побелели.
У крыльца мать стояла, ждала.
-Чего так долго? - спросила она, без крика, спокойно. - Вода-то сама не потечёт.
-Да вот… Петька тут со своими новостями, - буркнул Ванька и опустил вёдра, звякнули они глухо, по-домашнему. - Говорит, беда у Лопуховых. Говорит Аленка...
Дальше Ваня просто не смог выговорить...Они дружили с Аленой с первого класса. Как-то она тонула на речке, а он увидел.. опустив глаза Иван, уставился на эти самые вёдра, будто в тёмной воде можно было разглядеть что-то понятное, простое. А в голове всё крутилось: как тогда, на речке, солнце било в глаза, вода казалась зелёной и злой, а Алёнка только руку вскинула - и ушла под воду, будто её кто-то дёрнул вниз. Он тогда не думал - кинулся, даже сапоги не скинул, выхватил её, тащил, кашляла она, плакала, а он сам трясся так, что зубы стучали. И с тех пор они друг за друга держались: если кто в школе дразнил - вдвоём отбивались, если по грибы - только вместе, чтоб не потеряться. И вот теперь он не мог выговорить её имя. Будто если скажет - то и самому придётся поверить в эту небылицу.
Мать всё поняла. Не стала переспрашивать, не стала торопить. Просто шагнула к нему, забрала из ослабевших рук одну дужку ведра, потянула к сеням.
- Постой чуток, - тихо сказала она.
Ванька кивнул, а сам сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ему хотелось сорваться, побежать к дому Лопуховых, увидеть своими глазами, что Петька всё напутал, что Алёнка сидит на крыльце, смеётся, косы растрепались, как всегда… Но ноги будто в землю вросли. Мать вернулась и начала с допроса.
-Давай по порядку. Где Петька это услышал? От кого?
- От дяди Гриши… тот к Лопуховым забегал по делу, а там… там всё вверх дном. Тётка Марья на крыльце сидела, вся в слезах… Петька подслушал… - Ванька опустил голову, уставился на свои заскорузлые от работы пальцы. - Я не верю, мам. Не может такого быть. Мы же вчера с ней у речки стояли она смеялась, говорила, что коса ей мешает, всё норовила её расплести…
-Бывает, сынок, что жизнь подкидывает такие новости, что язык не ворочается - тихо сказала она. - Но бежать сейчас сломя голову - только людей смущать да себе душу рвать. Давай-ка я к Лопуховым схожу, разузнаю толком. А ты тут посиди. И если Петька прибежит - не давай ему языком молоть, пусть до моего прихода помалкивает.
Ванька кивнул, не поднимая глаз. В груди теснилось что-то колючее, не давало дышать. Он слышал, как мать накинула на плечи старый платок, как скрипнула дверь, как потом хлопнула калитка - коротко и сухо, будто поставила точку в чём-то важном.
А потом в избу ворвался Петька - без стука, как всегда, красный, запыхавшийся, глаза круглые, будто он сам до конца не верил в то, что нёс.
-Ванька! Ты слыхал? Говорят, к Лопуховым уже батюшка пришёл, да не один, а с фельдшером…
Ванька резко встал, стул с грохотом отъехал назад. Ноги больше не были вросли в землю - теперь их будто подталкивала изнутри какая-то злая, горькая сила.
-Пойдем.
И они пошли огородами. Тропинка между грядками была узкой, примятой: по ней ходили каждый день - то за луком, то за укропом, то просто срезать путь. Но сегодня она будто стала длиннее, каждый шаг давался тяжело, будто земля нарочно цеплялась за сапоги. Петька шёл рядом, не торопил, только время от времени коротко поглядывал на Ваньку - проверял, держится ли. А он шёл, стиснув зубы, и старался не думать, старался загнать подальше ту картинку, что сама лезла в голову: крыльцо дома Лопуховых, тёмное, будто чужое, и чьи-то тени у двери. Над деревней висела тишина, какая бывает только после беды: даже петухи не орали, как обычно, и собаки не лаяли. Только где-то далеко, за околицей, прокричала ворона - резко, зло, будто хотела разогнать эту тишину. Когда показались ворота Лопуховых, Ванька замедлил шаг. У калитки стоял участковый, курил, смотрел в землю. Чуть поодаль, у крыльца, виднелись две фигуры - батюшка в тёмной рясе и фельдшер с чемоданчиком. У Ваньки внутри всё оборвалось. Иван увидел мать, она подошла к участковому, заговорила тихо, наклонив голову. Тот кивнул, что-то коротко ответил, махнул в сторону дома. Батюшка перекрестился, опустил голову и зашёл в дом. Фельдшер стоял неподвижно, будто ждал команды. Ванька не слышал слов - только обрывки, ветер уносил голоса. Но по тому, как поникли плечи матери, как она на секунду прижала ладонь ко рту, он всё понял. И земля снова ушла из-под ног, только теперь не от злости, а от пустоты. Мать повернулась и увидела сына. Она подошла, встала рядом, не говоря ни слова, просто встала так, чтобы между Ванькой и всем этим горем был хоть какой-то щит.
-Пойдём домой, сынок, - сказала она наконец, голос чуть дрогнул, но она удержала эту дрожь. - Сейчас тут ничего не сделаешь. А тебе надо… надо дух перевести.
Ванька покачал головой, но не потому, что не хотел, а потому, что не мог поверить, что всё вот так просто кончается: пришли, постояли, послушали - и пошли домой.
-А как же… - он запнулся, сглотнул комок в горле. - А как же Алёнка? Кто её… кто с ней сейчас?
Мать вздохнула, глаза у неё стали тёмными, полными той самой тихой боли, которую в деревне умеют носить молча.
- Батюшка с ней, - тихо ответила она. - И родные. Им сейчас тяжелее всех. А мы… мы потом придём. Когда можно будет. Принесём что-нибудь, поможем чем сможем. А сейчас… сейчас тебе надо просто выдохнуть.
-Нет мать, ты иди домой, а я зайду к Алёне... - сказано было так, будто Ванька боялся, что если сейчас не сделает этого, то потом уже никогда не сможет. Будто эта минута - единственная, когда он ещё имеет право быть рядом с ней, пока всё не стало окончательно чужим и правильным, как положено на похоронах. Мать хотела было возразить, уже открыла рот, но глянула на сына и осеклась. В его глазах не было упрямства мальчишки, который назло делает по-своему, - там была такая боль, что её не спрячешь, не прогонишь словами. Она только тихо опустила плечи и кивнула:
-Ладно, сынок. Только недолго. И сразу домой, слышишь? Не надо тебе тут одному…
Ванька не ответил, только коротко мотнул головой, будто «да», а сам уже шёл к калитке, не глядя по сторонам. Ноги снова стали тяжёлыми от понимания: он идёт туда, куда идти невыносимо, но не пойти - ещё невыносимее. У крыльца он остановился, сжал и разжал пальцы, будто пытался стряхнуть с них холод. Дверь была приоткрыта, из избы тянуло тем самым густым, горьким запахом - воска, ладана, чужого горя. Ванька постоял ещё миг, словно собирался с силами, а потом шагнул внутрь. В комнате было тихо. Батюшка сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в угол, будто прислушивался к чему-то, чего другие не слышат. Мать Алёнки сидела на лавке, она держала в руках маленькую вышитую салфетку и теребила её, комкая в пальцах. Отец стоял у окна и смотрел прямо перед собой, и в этом взгляде не было ничего, кроме пустоты. Алёнка лежала на широкой кровати, укрытая до плеч вышитым покрывалом, а поверх него - подвенечное платье, белоснежное, с тонкой вышивкой по вороту. Оно казалось чужим на ней, не по-деревенски нарядным, будто её нарядили для какого-то другого, нездешнего праздника. Волосы, обычно заплетённые в тугую косу, теперь были распущены и тёмной волной легли на подушку. Лицо её было спокойным, слишком спокойным - таким, каким Ваня его никогда не видел. Будто она просто уснула, но только очень крепко, навсегда. Ваня застыл у двери, не в силах сделать ни шага вперёд, ни шаг назад. В груди всё сжалось, и дышать стало тяжело, будто кто-то туго затянул на нём верёвку. Он смотрел на Алёнку и не узнавал её: это была она - и в то же время не она. Его Алёнка всегда смеялась, вечно торопилась куда-то, дёргала его за рукав: «Ванька, пошли скорее!», а теперь лежала неподвижно, и от этой неподвижности становилось по-настоящему страшно. Из угла комнаты, из темноты, тихо всхлипнула мать Алёнки. Она сила на лавку, обхватив себя руками, будто пыталась удержать внутри ту боль, которая рвалась наружу. Отец стоял у окна, спиной ко всем, плечи у него ходили ходуном, но он не плакал - он будто боялся даже звуком выдать то, что творилось у него внутри. Батюшка поднял глаза, заметил Ваню, чуть кивнул ему - не строго, а с тихой усталостью, будто знал, как тяжело тому стоять здесь. И начал читать молитвы: слова лились, обволакивая комнату, стараясь хоть немного смягчить эту резкую, колючую правду. Ваня сделал шаг вперёд, потом ещё один. Подошёл к кровати, остановился в шаге от неё, не решаясь протянуть руку. Ему хотелось коснуться её пальцев, убедиться, что они тёплые, что это просто дурной сон, что сейчас Алёнка откроет глаза, усмехнётся и скажет: «Ну чего балван, уставился на меня!» Но пальцы были холодными, даже сквозь тонкую ткань покрывала чувствовался этот чужой, неживой холод. Слеза сорвалась и покатилась по щеке Вани, он даже не заметил, как она появилась. Он сжал кулаки, до хруста в суставах, будто хотел удержать в себе крик, который рвался наружу.
-Прости, - прошептал он, сам не зная, за что просит прощения: за то, что не успел, не понял, не спас; за то, что теперь стоит тут, живой, а она - нет. - Прости меня, Алёнка…
Мать Алёнки подняла на него красные, опухшие от слёз глаза, посмотрела долго, будто хотела что-то сказать, но только молча кивнула, словно благодарила его за то, что пришёл, что не побоялся заглянуть в эту тьму. Ваня ещё раз взглянул на подругу детства, на это странное, неуместное платье, на её спокойное лицо, и понял: он больше не сможет вспоминать её смеющейся, бегущей по тропинке с развевающимися косами. Теперь этот образ будет делить место с этим тихим, неподвижным образом на кровати. И от этого становилось ещё больнее. Он отступил на шаг, потом ещё, пока не упёрся спиной в дверной косяк. Батюшка снова кивнул ему, будто понимал, что парню нужно выйти, глотнуть воздуха, не захлебнуться этим горем. Ваня развернулся и вышел из избы, не хлопнув дверью - тихо, почти бесшумно, будто боялся нарушить эту хрупкую тишину, в которой теперь жила деревня. На крыльце он остановился, глубоко втянул прохладный воздух, пахнущий дождём и мокрой травой, и только тогда позволил себе выдохнуть. Обратно он пошёл той же тропинкой, через огороды, мимо грядок с ещё не собранной зеленью, мимо яблони, чьи ветки тихо шелестели, будто шептали что-то утешительное. Перед глазами всё ещё стояло лицо Алёнки, спокойное и чужое. И в голове билась одна-единственная мысль: «Как теперь жить дальше, когда её больше нет?».