Тени Вероники

Часть II. Комната в башне

Башня оказалась хуже, чем я представляла. Не физически — конструкция держалась, лестница хоть и скрипела, но выдерживала вес. Хуже была атмосфера. С каждой ступенью воздух становился плотнее, как вода при погружении. К концу подъёма я задыхалась — не от усталости, а от давления. Невидимого, но ощутимого.

Алексей шёл впереди. Его спина — широкая, напряжённая — была единственной опорой в этом восхождении в безумие.

— Ещё десять ступеней, — сказал он, не оборачиваясь. — Дверь закрыта на засов изнутри. Мы выбьем её.

— Почему засов изнутри?

— Потому что отец заперся там сам. — Алексей остановился на площадке перед дверью. — Перед тем как исчезнуть.

Дверь была из дуба, обитая железом. В центре — вырезанное сердце с надписью: «Только для любящих». Под сердцем — пятно. Тёмное, почти чёрное. Я провела пальцем. Пятно не стерлось. Запахнул металлом.

Кровь. Старая, впитавшаяся в дерево.

— Это его кровь? — спросила я.

— Не знаю. — Алексей достал ломик из сумки. — Готова?

Я кивнула. Он вставил ломик в щель между дверью и косяком. Надавил. Дерево скрипнуло, но не поддалось.

— Помоги, — сказал он.

Я встала рядом. Взялась за ломик. Наши руки соприкасались. Его ладонь — шершавая, с мозолями — накрыла мою. Тепло разлилось по руке, поднялось к плечу, опустилось в живот. Я задержала дыхание.

— На счёт три, — сказал он. — Раз… два…

На «три» мы надавили вместе. Дверь треснула. Засов лопнул с глухим стуком. Дверь распахнулась внутрь.

Из комнаты вырвался запах. Не плесени. Не пыли. Запах жасмина и чего-то сладкого — как спелые персики на солнце. Запах женщины. Живой. Недавней.

Я сделала шаг внутрь.

Комната была маленькой, круглой, с панорамным окном, выходящим на озеро. В центре — кровать с балдахином, покрытая белоснежным покрывалом. На кровати — подушки, взбитые, будто кто-то только что вставал. На столике у окна — фарфоровая чашка. В ней — остывший чай. Рядом — раскрытая книга. Страницы свежие, не пожелтевшие.

Это было невозможно. Тридцать лет запустения — и комната выглядит так, будто хозяйка вышла пять минут назад.

— Этого не может быть, — прошептала я.

Алексей стоял в дверях. Не входил.

— Я никогда здесь не был, — сказал он. — Отец запрещал. Говорил: «Эта комната не для живых».

— Но она… она жива.

Я подошла к столику. Взяла книгу. «Сонеты» Шекспира. На полях — пометки карандашом. Женским почерком. На странице 116:

«Любовь не изменяется с изменением времени» — подчёркнуто дважды. Рядом — надпись: «Но время изменяет любовь. Алексей, ты вернёшься?»

— Алексей? — Я обернулась к нему. — Она писала тебе?

— Нет. — Его лицо побелело. — Моему отцу. Его тоже звали Алексей.

Он наконец вошёл в комнату. Подошёл к кровати. Провёл рукой по покрывалу. Оно было тёплым.

— Здесь кто-то был сегодня, — сказал он.

— Или никогда не уходил.

Я открыла шкаф. Внутри — платья. Длинные, шёлковые, в стиле 1930-х годов. Чёрное, бордовое, изумрудное. Все целые, без моли, без пыли. На вешалках — ни следа паутины.

Я взяла чёрное платье. Поднесла к лицу. Пахло жасмином. И чем-то ещё… солью. Как будто платье долго лежало на берегу моря.

— Не трогай их, — сказал Алексей. — Это её вещи. Они… опасны.

— Почему опасны?

— Потому что они помнят тело, которое в них жило. И ищут новое.

В этот момент дверь захлопнулась.

Мы обернулись. Дверь была закрыта. Изнутри. Без постороннего вмешательства — я видела, как она медленно, плавно закрылась, будто невидимая рука толкнула её.

Алексей бросился к двери. Потряс ручку.

— Заперта.

— Кто-то снаружи?

— Нет. Лестница пуста. Я смотрел.

Он ударил плечом в дверь. Дуб не поддался. Мы были в ловушке.

— Спокойно, — сказала я. — Есть окно.

— Тридцать метров до земли. Без страховки — смерть.

Я подошла к окну. Внизу — обрыв, камни, вода. Но что-то привлекло мой взгляд. На песке у воды — женщина. В чёрном платье. Стоит спиной к дому. Смотрит на озеро.

Вероника.

Я моргнула. Женщина исчезла. На том же месте стоял Алексей — тот самый, что ждал меня у машины вчера. Он смотрел на дом. И махнул рукой — вверх, в сторону башни. Прямо мне.

Но он стоял здесь, рядом со мной. В комнате.

— Алексей, — прошептала я. — Там… ты…

Он подошёл к окну. Посмотрел вниз. Побледнел.

— Это не я.

— Но это ты. Я узнала.

— Это он, — сказал Алексей. — Отец. Он выглядит так же, как в день исчезновения. Молодой. Целый.

Мы стояли у окна, глядя на двойника. Он махнул ещё раз. Потом развернулся и пошёл к воде. Вошёл в озеро. Вода поднималась до колен, до пояса, до груди. Он не останавливался. Исчез под водой.

— Он утонул? — спросила я.

— Нет. — Алексей отвернулся от окна. — Он уходит туда, где она. Каждый день в полдень он уходит. И возвращается на рассвете. Я видел это десятки раз. Но никогда не мог догнать.

— Куда он уходит?

— В дом. Её дом. Тот, что за зеркалом.

Он кивнул на трюмо в углу комнаты. Я не заметила его раньше — оно стояло в тени. Овальное, в позолоченной раме. Зеркало было чистым. И в нём отражалась не наша комната.

В зеркале — другой интерьер. Богатый. Свечи. Ковёр. Женщина в изумрудном платье сидит за фортепиано. Её пальцы касаются клавиш. Но музыки нет.

— Это… это не отражение, — прошептала я.

— Нет. Это окно. — Алексей подошёл к зеркалу. Протянул руку. Его пальцы коснулись стекла — и прошли сквозь него. — Дом открывает двери тем, кого выбирает.

— Почему он выбрал меня?

— Потому что ты похожа на неё. — Он повернулся ко мне. Взгляд скользнул по моему лицу, шее, плечам. — Не внешне. Внутри. Ты носишь ту же боль. Ту же жажду любви. Ту же готовность пожертвовать собой ради другого.

— Я не жертвую собой.

— Ещё нет. Но будешь.

Он отступил от зеркала. Дверь комнаты открылась сама — плавно, без скрипа.