Тенник. Исток. Книга 3

Глава 1

Весна в тот год задерживалась. То сулила тепло, то возвращала снег. К середине месяца дороги превратились в сплошную грязь, и о поездке в горы можно было забыть. Я уже привыкла к этому ожиданию, как привыкают к зубной боли — то утихает, то снова напоминает о себе.

Арарна нашлась. Иртоин ждал в пещерах. Сартор прислал слово — можно ехать.

Нельзя было ехать. Дороги.

Я сидела за столом, перебирала бабушкины записи в сотый раз и прислушивалась к тому, как за окном капает с крыши. Кот Рыжий — он появился у нас прошлой осенью, сам пришёл и остался, как делают все, кто хочет к нам прийти и остаться, — лежал у меня на коленях и мурлыкал так громко, что мешал думать. Я его не прогоняла. Думать всё равно получалось плохо.

— Что ты там ищешь? — спросил Варен из кресла.

Он сидел с книгой, но книгу явно читал для вида — я уже научилась отличать, когда он читает по-настоящему, а когда просто держит перед собой страницы. По-настоящему он щурится, когда доходит до интересного места. Сейчас он не щурился.

— Пытаюсь понять, нужно ли добавить что-то к настойке из арарны перед смешиванием с иртоином, — ответила я, не отрываясь от записей. — Бабушка писала, что один раз попробовала добавить медовый сок, и эффект был лучше. Но она не уточнила, в каком количестве.

— Медовый сок — это просто мёд?

— Нет, это особый способ отжима. Холодный. — Я перевернула страницу. — Или горячий. Она написала неразборчиво.

— Покажи.

Варен отложил книгу — с явным облегчением — и подошёл к столу. Наклонился над бумагами, и я почувствовала его тепло рядом — он всегда был тёплым, физически тёплым, что я до сих пор замечала каждый раз и каждый раз решала, что это не важно.

— Вот здесь, — я ткнула пальцем. — «Медовый сок х. или г.». Буква «х» — это холодный, буква «г»...

— Горячий, — сказал Варен. — Или «горький».

Я посмотрела на него.

— Горький сок. Это меняет всё.

— Или не меняет ничего. Как ты это проверишь?

— Никак, пока не привезу арарну.

Варен помолчал. Выпрямился, прошёлся к окну — широкому, с видом на улицу, где весна продолжала мочить мостовую. Постоял, глядя на улицу.

— Дороги ещё неделю не просохнут, — сказал он.

— Знаю.

— Может, две.

— Знаю, Варен.

— Я не к тому, чтобы расстроить. Я к тому, что пока дорог нет, можно подготовиться лучше. Ты ещё раз поговорила с Сартором о пещерах?

— Он мало рассказывает о пещерах. Говорит, что там проводник нужен, и проводника он обеспечит.

— Я не люблю, когда проводника обеспечивает Сартор.

— Я тоже не люблю, — честно сказала я. — Но у нас нет другого способа найти иртоин. Горцы чужаков в пещеры не пускают.

Варен обернулся. Посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже научилась читать: это было не недовольство и не запрет — это был человек, который думает о том, как сделать так, чтоб всё прошло хорошо, и не находит гарантий.

— Ладно, — сказал он. — Расскажи мне всё, что знаешь о Лобельте. С начала. Как будто я там никогда не был.

— Ты там никогда не был.

— Именно поэтому.

Я закрыла бабушкины записи, убрала Рыжего с колен — кот возмутился, спрыгнул на пол и ушёл с достоинством — и начала рассказывать.

Варен слушал внимательно, как умел слушать только он: не перебивал, не кивал механически, а именно слушал — так, что было ощущение, будто каждое слово идёт куда надо и там остаётся. Я рассказывала про горцев — нелюдимый народ, живущий по своим правилам, которые чужакам не объясняют, а просто молча ожидают, что те сами всё поймут. Про то, что Лобельта — не страна в обычном смысле, а скорее несколько кланов, которые держатся друг от друга на расстоянии и объединяются только когда приходит настоящая угроза. Про то, что тенники там не прячутся, как в наших землях, а живут почти открыто — не среди людей, но рядом, и горцы это приняли за несколько поколений, выстроили что-то вроде соглашения.

— Соглашение выглядит примерно так: тенники не трогают горцев и обеспечивают защиту поселений. Горцы не мешают тенникам жить в пещерах и время от времени... — я остановилась, подбирая слово.

— Поставляют им людей, — тихо сказал Варен.

— Да. Рабов из Ринкеи. Мы с этим уже сталкивались.

— Значит, горцы нас не любят не просто так. Мы — те, кто разрушил схему с поставками.

— Именно. Хорт, Арис, вся история с городом — это было частью той же системы. Мы её сломали. Горцы потеряли деньги. — Я помолчала. — Поэтому Латтир нас терпит — потому что Сартор попросил, и потому что мы дали ему пластинку Летты. Но горцы нас терпеть не обязаны.

Варен долго молчал.

— То есть мы едем в место, где нас не любят, с проводником, которому мы доверяем условно, чтобы найти растение, которое горцы нам отдавать не хотят, и корень в пещерах, куда нас пускать не обязаны.

— В общих чертах — да.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе не было ни страха, ни раздражения — только та спокойная сосредоточенность, которая, как я успела понять, означала «принял, думаю дальше». — Значит, берём серебро. Много серебра. И Кессана.

— Кессана лучше не брать.

— Почему?

— Потому что Кессан не умеет молчать. А в Лобельте лишний разговор — это неуважение к хозяевам. Они это запомнят.

Варен посмотрел на меня. Потом, кажется, вспомнил Кессана на свадьбе, где тот произнёс четыре тоста подряд, и кивнул.

— Без Кессана. Кого тогда?

— Двух человек из твоих. Надёжных, умеющих молчать и не делать резких движений. Не Борена.

— Это я уже понял самостоятельно, — сухо произнёс Варен, и я засмеялась — не потому что это было особенно смешно, а просто потому что Борен в горах среди горцев — это такая картина, что иначе не отреагируешь.

Варен смотрел на меня, пока я смеялась, с тем выражением, которое я всё ещё не умела описать — тихое, тёплое, немного удивлённое, как будто каждый раз заново открывает что-то, что уже знал.

— Нарен и Свет, — сказал он. — Двое из старых. Нарен горы знает — он с севера родом. Свет тихий, наблюдательный, лишнего не говорит.