Теодора

Падение

Я пыталась встать на ноги, но снова и снова падала лицом в грязь. Мои колени были разбиты в кровь, спина болела от падения, но я не могла просто лежать тут и ждать своей смерти. Кто вообще хочет умирать в грязи? Дождь сильным потоком размывал землю, заявляя мне, что куда бы я ни держала путь, я не дойду. Капли яростно били меня по лицу, но боли я уже не чувствовала, от холода кожа словно онемела. Сгорая от унижения и злости, я на коленях выползла из грязи и с третьей попытки встала на ноги, спутанные намокшие волосы каштаново-красного оттенка прилипали к лицу и лезли в глаза, пришлось рукой размазать грязь по лицу в попытках убрать их. Легкое летнее платье, которое ещё недавно было светлее и чище первого снега, сейчас напоминало лохмотья и неприятно прилегало к замерзшему телу.

Было настолько холодно, что я машинально коснулась груди — туда, где под тканью платья жгло огнем. Проклятая печать, которую Совет впечатал в мою плоть, чтобы я даже не пыталась думать, что всё будет как прежде. Я попыталась послать хоть искру силы в замерзшие пальцы — и меня тут же скрутило от боли. Ничего не работало. Совсем. Как у... смертных.

С трудом переставляя ноги и чувствуя саднящую боль в разбитых коленях, я упрямо шла дальше по размытой ливнем тропинке и проклинала Богов. Обычно это никому не помогает. Ни один Бог не слушает оскорблений простого смертного, у которого жизнь пошла под откос. Но я исключение из правил. Им придется слушать мои проклятья. Почему?

Ещё сегодня утром я восседала на своем троне, сплетённом из живых ветвей и лунного камня, и наблюдала, как в моем мире заходит солнце. Красиво, надо признать. Я старалась, когда создавала эти закаты. Сначала я пристально следила за своим творением, хотела, чтобы всё было правильно и справедливо, старалась над каждой деталью, создавала каждое существо со всей своей любовью. Но если веками смотреть на потрясающую картину, даже она может наскучить. Так случилось и со мной. Сотни лет я следила за ходом событий, не торопилась, медленно вносила изменения, чтобы что-то исправить и улучшить, но со временем я… как это называется… выгорела. Устала наблюдать за одними и теми же цикличными событиями. Рождение, жизнь, смерть, скорбь, новое рождение, опять тяжелая жизнь, снова смерть. И так по кругу бесчисленное количество раз. Я пыталась развеять свою скуку всеми доступными мне способами. А их, признаться, было много, у меня очень богатая фантазия, только взгляните на мой мир.

А сегодня утром ко мне пришёл Вельзен, мой старший брат, величайший зануда.

— Теодора. Совет Богов требует твоего присутствия. Немедленно.

Даже не поздоровался. Брат стоял передо мной в своем белоснежном костюме из шелковой ткани с идеально-прямой спиной и напряженным выражением лица.

— По какому вопросу? — спросила я, не отрывая взгляд от заката. — Если опять про Разлом, то я уже говорила: люди справятся. У них герои, магия, в конце концов. Пусть развлекаются.

А я бы посмотрела на это.

— Дело не в Разломе. Дело в тебе.

Я оторвала взгляд от красноватого заката и удивленно посмотрела на Вельзена. А это что-то новенькое.

Зал Совета Богов встретил меня тишиной. Тринадцать Богов уже ждали меня, сидя на своих местах. Персифаль, глава Совета, сидел во главе прямоугольного стола. Справа от него — Теона, Богиня Судеб, перебирающая нити, которые я так любила рвать. Слева — Роуг, Бог Войны, которого я ни разу не видела без его доспехов. Остальные десять — Боги попроще: Торговли, Ремёсел, Морей, Домашнего Очага... скучные, правильные, лишенные фантазии, следующие правилам, которые сами же и придумали.

В центре стола парил мой мир. Сияющий шар, в котором можно было разглядеть каждую гору, реку, каждого человека, если приглядеться. Моё дитя. Моя игрушка.

Боги сидели по обе стороны стола, даже не повернувшись ко мне, когда я вошла. Персифаль кивнул мне на кованый стул напротив него. Место для обвиняемого.

— Теодора, — голос Верховного был глубоким, как начало бури. — Ты знаешь, зачем тебя призвали?

— Понятия не имею, — я улыбнулась самой невинной улыбкой. После неё Вельзен обычно получал от мамы, а я оставалась в выигрыше. — Но, видимо не для того, чтобы объявить мне выговор за слишком красивые закаты?

Никто не засмеялся.

— Ты нарушила три основных заповеди творения, — отчеканила Теона. Её пальцы перебирали нити, одна из которых, кажется, вела к моему миру. — Первая: не вмешиваться в свободу воли разумных существ после завершения творения. Вторая: не создавать страдания ради развлечения. Третья: не оставлять незакрытых разрывов между мирами.

— О, только не говори мне, что я здесь из-за этой бюрократии, — фыркнула я. — Свобода воли? Да они молятся нам каждый день! Они хотят, чтобы мы вмешивались!

— Они хотят защиты, — вмешался Вельзен. — А ты устраивала войны, вдохновляла убийц. Ты создала расу уродцев и бросила их на съедение предрассудкам. А теперь твари из Разлома пожирают всё, что ты создала.

— Я творю! — во мне вскипела обида. — Я создаю красоту, драму, смысл! Без меня их жизни были бы пресными и скучными. Только страдания добавляют жизни смысл, тебе ли не знать, Теона.

Никого не впечатлило мое объяснение.

— Я пытаюсь закрыть Разлом! — рявкнула я, не выдержав напора. Никогда не отличалась смирением и терпеливостью. — Я создала героев, пророчества, артефакты... Что ещё вы хотите?