Теплица для попаданки. Ягодка для барина

Глава 1. Находка

(Николай Каменев)

Ветер свистел в ушах, выхватывая слезы и загоняя их в воротник. Мой конь Норд, в полном послушании, гудел глубоким, частым дыханием: звук, от которого всегда замирало сердце. Лес позади, впереди бесконечное заснеженное поле, искрящееся на низком декабрьском солнце. Чистый, звенящий простор.

Впереди мчался Шайтан, его рыже-коричневая шкура ярким пятном резала снежную белизну поля. В движении он казался сгустком дикой, неукротимой энергии.

Вот он перехватил старый заячий след, кружил, сопел, но зверя не поднимал. Я не торопился, наслаждался скачкой, холодным воздухом, прожигающим легкие, этой дикой, животной свободой. На душе было пусто и ясно, как этот зимний день. Просто я, конь, собака и земля. Лучшего лекарства от любой хандры, счетов управляющего и разговоров с землемерами не придумать.

И тут Шайтан резко свернул с линии, рванул к старому оврагу на краю поля и скрылся в кустах ольшаника. Я уже мысленно ругнулся: опять какая-нибудь падаль, тухлятиной потом пропахнет на всю псарню. Но лай раздался не охотничий, не азартный. Он был… требовательным. Звонким, настойчивым, таким, каким он звал меня, если теленок в канаву свалится. Не «нашел», а «смотри».

«Что у тебя там, черт?» — буркнул я, направляя Норда к оврагу.

Спустился по склону, спешился, привязал коня к ольхе. Шайтан стоял на краю небольшого углубления, заваленного прошлогодним хворостом и листьями, и, задирая морду, продолжал выть. Он не бросался, не кидался: он показывал.

— Уйди, дурной, — прикрикнул я, подходя. — Чего разорался?

Он виновато помахал хвостом, но не отходил. Я отодвинул валежник сапогом. И замер.

В ямке, на подстилке из гнилых листьев, свернулась калачиком какая-то серая куча тряпья. Нищенка, что ли? Бродяжка? Голову прикрывала руками. Волосы, темные от грязи, слиплись. Рваный платок сполз на плечи.

— Эй! — окликнул я, не очень громко. — Ты жива?

Куча дрогнула. Шайтан тихо взвизгнул. Я присел на корточки, осторожно дотронулся до плеча. Оно было костлявым под тонкой, дырявой тканью. Тряпье пошевелилось, и из-под руки на меня глянули глаза. Огромные, неестественно яркие на бледном, испачканном лице. Полные такого животного ужаса, что у меня сердце екнуло. Как у загнанного зверька, попавшего в капкан.

«Ну точно, беглая. С какого-то хутора, от хозяина злого», — мелькнула мысль.

Но я уже присматривался. Лицо, несмотря на грязь и синеву от холода, было не грубое, не широкое. Нос тонкий. А рука, которой она прикрывалась… Грязь под ногтями была, да, но сами пальцы длинные, тонкие, без привычных для работниц раздутых суставов и трещин. И в прорехе на рукаве, у самого плеча, где ткань разошлась по шву, видна была кожа. Не красная, не обветренная, не загорелая. А белая. Совершенно, нелепо белая. Как у младенца. Или у барышни, которая из своих покоев дальше балкона не выходит.

Вот это уже совсем ни в какие ворота не лезло.

Страх в ее глазах сменился пустым, стеклянным непониманием. Она явно с трудом фокусировала взгляд.

— Не бойся, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, ровно. Как с испуганной лошадью. — Зла не причиню. Кто ты? Как сюда попала?

Она открыла рот. Губы посиневшие, потрескались. Послышался сип, потом сдавленный звук.

— Ли… Лиз…

Больше она выжать не смогла. Ее била такая дрожь, что зубы выстукивали дробь. Вопросы могли подождать. Еще немного, и тут же замерзнет насмерть.

Я скинул с себя охотничий плащ-накидку из толстого сукна, не раздумывая завернул ее в эту тяжелую, теплую материю. Она даже не сопротивлялась, только слабо всхлипнула, когда я легко поднял ее на руки. Весила она как пустое ведро: одна кость да кожа.

Норд, почуяв незнакомца, насторожил уши, но стойко принял двойную ношу. Я вскочил в седло, усадил ее перед собой, прижал к груди, пытаясь согреть. Она безвольно обмякла, голова упала мне на плечо. От нее пахло лесом, сырой землей и чем-то еще: простым, человеческим страданием.

— Держись, — пробурчал я уже больше себе, чем ей, и тронул Норда в повод.

Конь осторожно выбрался из оврага и, почуяв дорогу домой, пошел резвой рысью. Шайтан мчался впереди, оглядываясь, как бы проверяя, следуем ли мы. Если бы не этот пес со своим «смотри» … Мы проскакали бы мимо. И все.

Мы въехали во двор. Я крикнул, еще не слезая:

— Пелагея! Бери людей, живо!

На крыльцо выскочила, крестясь, моя старуха-экономка.

— Батюшки-светы, барин, кого это ты?..

— Молчи, не до вопросов сейчас! — рявкнул я, сползая с седла и снимая с коня сверток в плаще. — Беги, постель в гостевой готовить и топить, горячей воды, бульону! Замерзающая.

Пелагея, бурча что-то про «неслыханное дело» и «на свою голову», засуетилась, зовя кухарку и горничную. Я передал Лизу, как она назвалась, через порог, прямо в растерянные, но привыкшие к моим причудам руки служанок.

— Отогревать. Потихоньку. И смотреть в оба, — отдал я последнее распоряжение, чувствуя, как адреналин скачки и этой странной находки начинает отступать, оставляя лишь легкую дрожь в коленках.

Шайтан, довольный, улегся на коврик у двери, положил морду на лапы и уставился на меня умными, все понимающими глазами.