Тепло ли тебе, девица?

Пролог.

В эту длинную ночь льда и пустоты,
Где время застыло, как мёртвые сны,
В эту тёмную ночь у последней черты,
Разбитая дверь и огонь с той стороны.

Сознание возвращается ко мне медленно, как тающий иней.

Я открываю глаза, и взгляд наталкивается на бледную линию затылка Инейры. Рассветный свет, пробивающийся сквозь ледяные витражи, играет в прозрачных прядях её волос, будто кто-то рассыпал алмазную пыль по мрамору.

Она лежит ко мне спиной и я вижу изгиб плеча, холодный и совершенный, как выточенный из единого кристалла.

Моя рука лежит на талии, пальцы впиваются в гладкую, ледяную кожу.

Инейра не дышит.

Никогда не дышит.

Её тело это идеальная имитация жизни, лишённая её сути.

Шёлк простыней, холодный как и всё здесь, сползает с нас, обнажая.

Я прижимаюсь губами к её плечу.

Соль?

Или просто вкус вечного холода?

Мои пальцы скользят ниже, ощущая ледяную гладь её бедра.

Она не двигается, если ей не скомандовать.

Ни звука.

Ни вздоха.

Только прекрасная плоть под моими руками…

В зеркале на противоположной стене я вижу наше отражение, моё тёмное тело на контрасте с её бледной, хрустальной фигурой.

Это всё обман.

Даже в самые интимные моменты Инейра остаётся лишь красивой куклой, созданной для утешения того, кто не знает тепла.

Я отстраняюсь.

На простыне, где только что лежала моя рука, остаётся лёгкая вмятина, которая медленно исчезает.

Инейра по-прежнему неподвижна.

— Проснулся? — раздаётся знакомый голос.

Синк вспыхивает в воздухе, его синее сияние озаряет безучастное лицо Инейры.

Я не отвечаю.

Просто смотрю, как свет играет на её неподвижных ресницах.

Холодная Венера в моей ледяной постели.

— Она опять не дышала всю ночь? — спрашивает Синк.

— Убирайся, — мой голос ещё хрипит ото сна.

Синк смеётся и его смех похож на треск льдинок:

— Просто интересно. Она же живая? Или как этот ком снега у двери?

Только сейчас замечаю дворецкого.

Морфеус стоит в дверях, держа хрустальный кубок:

— Ваша Стужа, ледяные сады снова покрываются трещинами. Хримты просят вашего внимания…

— Пусть подождут, — обрываю я его, поднимаясь с ложа, не стесняясь своей наготы. — Или пусть сами попробуют залатать мир, который рассыпается на глазах.

— Они пытаются, — Морфеус ставит кубок на столик из слоновой кости. — Но лёд стал хрупким. Как наша надежда.

Синк перелетает ко мне и садится на плечо:

— Скучно. Опять трещины, опять хримты. Может, сегодня что-нибудь разобьём?

Я смотрю на Инейру.

Ни единой эмоции.

Просто лежит, как напоминание о том, что даже красота здесь бесчувственна.

— Довольно. Можешь идти, — говорю я.

Слово – ключ, Инейра приходит в движение. Она разворачивается с безмолвной грацией и шелковистая простыня окончательно сползает, обнажая её.

Свет зари скользит по ней, теряясь в плавном изгибе талии, чтобы снова вспыхнуть на идеальных округлостях бёдер.

Её кожа – не просто белая. Она фарфорово-прозрачная и присмотревшись чудится призрачное сияние, будто под поверхностью поймали и заморозили самый свет северного сияния.

Она беззвучно встаёт и только ледяной воздух шевелит её волосы, серебристую метель, ниспадающую до середины спины.

Она не прикрывается.

Стыд это чувство, а у неё их нет.

Она просто стоит передо мной, живая скульптура, высеченная из зимнего восхода.

Её грудь высоко поднята, соски того же бледно-розового оттенка, что и небо перед снежной бурей.

Холодный, манящий и недостижимый.

Одним плавным движением она накидывает на плечи струящийся халат из ледяного шифона, который не скрывает, а лишь подчёркивает каждую линию её тела дразнящей дымкой.

— Ну что, полюбовался? — Синк шипит у меня около уха, вспыхивая едким синим. — Прекраснейшее надгробие в твоей ледяной гробнице.

Я не отвечаю.

Я смотрю, как она уходит, её походка это ритм падающих снежинок, гипнотический и бесчувственный.

Она самое красивое напоминание о том, что я обречён.

И самый мучительный соблазн.

Морфеус застывает, его идеальная ледяная маска бесстрастна, но я чувствую напряжение в воздухе. Он держит ледяной свиток, испещренный трескающимися рунами.

— Хримты также докладывают, что обрушилась восточная галерея в Нижнем Городе. Ледяные сады теряют сияние… Это я говорил и... Ткачихи… — он делает едва заметную паузу, бросая взгляд на брошенную простыню. — Не могут сплести новое полотно для тронного зала. Нити рвутся.

— Пусть работают тем, что есть, — отрезаю я.

— Они пытаются, ваша Стужа. Но… — его голос становится тише. — До нового года остались считанные дни. Если Наследница Тепла не явится и в этот раз… Магия не выдержит до следующей возможности. Лёд не просто умрёт. Он обратится в пыль. И мы вместе с ним.

Синк выскакивает из складок занавеса и замирает перед лицом Морфеуса.

— О, слышишь, Вей? — звеняще и язвительно говорит он. — Обратится в пыль! Как драматично! Может, все-таки разобьём что-нибудь? Хоть повеселимся в последние мгновения. Начнём с этого дурацкого свитка!

Я сжимаю кулаки. Холод, что живёт у меня в груди, сжимается в тугой, болезненный узел.

— Нам не нужна ничья помощь, — говорю я и слова обжигают горло ложью. — Этот мир выстоит. Как и всегда.

Морфеус молча кланяется.

Он не верит.

Я это вижу по тому, как его взгляд скользит по опустевшей постели, прежде чем он разворачивается и уходит.

Синк с шипением гаснет у меня на плече.

— Врун, — шепчет он, прежде чем исчезнуть совсем. — Ты ждёшь её сильнее всех. Потому что иначе тебе придётся смотреть, как твоя снежинка рассыплется на твоих глазах. А составить тебе компанию будет некому, кроме меня.