Терапия

Терапия

1

На суде, что состоялся в конце июня, судья признал меня невиновным в связи с невменяемостью, установленной психиатрической экспертизой, и я был отправлен на принудительное лечение в психиатрическую больницу. В свое оправдание могу сказать, что невменяемым я себя не считаю, но и преступление, в котором меня обвиняют, совершить не мог. У обвинения были неопровержимые, по его мнению, доказательства, поэтому перспектива отправиться на ближайшие пятнадцать лет в тюрьму строгого режима заставила меня и моего адвоката придерживаться позиции о невменяемости. По правде говоря, я не очень надеялся на такой исход дела и готовился к худшему.

С момента, когда я нашел жену, лежащей мертвой в спальне своей собственной квартиры мое здоровье, в том числе психическое, серьезно сдало. Я крайне похудел, плохо спал по ночам, а в ушах с тех пор слышится звон, вторящий ударам моего собственного сердца. В моей голове поселилось бессвязное беспокойство.

Теперь же я нахожусь в психиатрической больнице, где проходило психиатрическое освидетельствование, которое проводил доктор Попов. Он пожилой мужчина с аккуратно уложенными редкими седыми волосами и гладко выбритым открытым острым лицом, одетый в медицинский халат. На его носу очки в тонкой и аккуратной оправе. Серые глаза венчают острый взгляд, умеющий смотреть прямо внутрь тебя. Я сижу за столом в его кабинете и смотрю в столешницу.

— Ну, вот мы с Вами, Алексей Евгеньевич, и встретились снова, — неглубоко улыбаясь, проговорил доктор.

— Как Вы могли заметить, Вы теперь находитесь у нас на лечении. — Слово "принудительное" он, кажется, намеренно упускает - видимо один из психологических приемов, чтобы я не чувствовал себя здесь пленником. Попов чуть отодвигается от стола, за которым мы сидим, закидывает ногу на ногу, а руки сцепляет в замок, положа на колени.

— Мне бы хотелось...- Его фразу оборвал скрип старой, с частично облупившейся краской, двери, в которую протиснулась симпатичная невысокая женская фигура в белом халате.

— Виктор Петрович! Извините, пожалуйста, — встревоженным голосом говорит фигура. — ЧП у меня случилось, можно мне домой?

— Конечно, Варечка, идите. Я попрошу, чтобы вас подменили, - отвечает доктор, повернувшись в пол оборота. — Надеюсь там у вас ничего серьезного.

— Спасибо! Думаю, ничего серьезного, — благодарно звенит голос Вари, и она выскакивает за дверь. Я успеваю увидеть только ее худенькие лодыжки и стройную со спины фигуру. Попов поворачивается обратно ко мне, недолго задумчиво глядит в стену и продолжает.

— Мне хочется, чтобы Вы были со мной абсолютно откровенны, Алексей Евгеньевич, — доктор придвигается к столу. Я чуть заметно киваю, не поднимая головы от массивной, из цельного куска кедра, столешницы. Настроение ни к черту, да к тому же здесь в психушке по утрам дают целую кучу пестрых таблеток, от которых я больше похожу на овощ, чем на живого человека.

— Обвинение доказало, что Вы причастны к убийству вашей жены, Анны Андреевны, а психологическая экспертиза установила, что Вы не можете нести ответственности за Ваши действия, ввиду болезни. Поэтому, собственно, Вы и здесь.

Попов придвигается к столу настолько близко, насколько может и, оперевшись локтями в столешницу, смотрит на меня в упор через линзы своих аккуратных очков.

— Можете мне что-нибудь рассказать по этому вопросу? — он продолжает смотреть в упор. В ответ отрицательно мотаю головой.

— Значит, не можете. — Протягивает мой собеседник, делая выраженный акцент на букве "о".

— Можете последовательно рассказать, что вы помните о том вечере, когда была убита Ваша жена?

Я пытаюсь проглотить горький ком, подкативший к горлу, но не могу - во рту сухо, как в пустыне. Отвратительный вкус утренних таблеток разъедает язык; вяжет слюну, как терновник. Не то, что бы я ни помнил, что произошло в тот вечер, но ужасно вспоминать то, чего никогда не хотел бы видеть.

— Если Вы мне ничего не расскажете, я не смогу Вам помочь.

Доктор выжидательно смотрит мне в глаза, не отводя взгляда.

Я поднимаю голову, в глаза ударяет яркое июльское солнце, заливающее через окно и металлическую решетку небольшой кабинет, в которой мы сидим. Глаза медленно привыкают к свету, по-видимому, из-за тех же треклятых таблеток. Кабинет доктора выглядит довольно аскетично, чувство стиля у него очень своеобразное. Во всю стену стоит большой деревянный шкаф, со стеклянными дверцами. Полки заполнены до отказа какими-то книжками по психиатрии и психологии. Картотечные шкафы по периметру другой стены хранят дела пациентов. На обшарпанных стенах висят несколько дешевых картин в рамках, на которых изображена природа и пейзажи. Рабочий стол так же завален книгами и медицинскими картами пациентов. У входной двери, как в учебном школьном классе, висит громоздкая доска с медицинскими записями, выполненными мелом.

— Я помню, как вернулся в тот вечер с работы. — Выдавливаю я, но не узнаю своего голоса. Слишком он слабый и хриплый. Откашливаюсь. Попов все это время не спускает с меня глаз.

— Поднялся в квартиру, где мы с Аней жили. Разделся. Вошел в спальню. — После каждой фразы пытаюсь проглотить сухой комок. — Мы с ней, вроде бы ссорились. Дальше не помню ничего.

Снова опускаю глаза к столешнице. Структура кедровой доски под лаком создает причудливые узоры. Думаю, что сказать. В ушах стоит равномерный, но надоедливый звон.

— Когда очнулся, Аня лежала на полу. Не шевелилась. Лицо синее. Глаза, как стекло. Я вызвал скорую, — на этом я заканчиваю.

Доктор Попов достает из правого нагрудного кармана своего белого халата небольшой блокнот в кожаном переплете и начинает что-то туда записывать карандашом. Так же вносит какие-то записи в медицинскую карту.

— Бывали ли у Вас, Алексей Евгеньевич, раньше случаи потери сознания или амнезии? Внимательно на меня смотрит. Я отрицательно качаю головой, глядя вниз. Врач снова что-то записывает.