Терапия

Глава 1. Игра на вылет

Сибирь. Интернат «Северный Кедр»

Я просыпаюсь с предвкушением.

Это странное чувство — как будто внутри меня кто-то раздувает воздушный шарик. Не злой, нет. Весёлый. Потому что сегодня я знаю: этот психолог не продержится и недели. Ни один не продержался. Четвёртый по счёту. Я всех их доводила. И этого доведу. Небось сейчас он сидит один, пьет свой чай и нервно оглядывается, как мышь, которая чувствует приближение кота.

Три месяца я здесь. Три месяца, четырнадцать дней и, если быть совсем точной, шесть часов. Но кто считает?

Я считаю.

Потому что время здесь течёт, как кровь из пореза — медленно, противно, и ты всё ждёшь, когда же, наконец, наступит обморок и всё закончится.

— Ты улыбаешься, — Кристина уже одета, сидит на кровати и подкрашивает губы. — Это пугает. Когда ты улыбаешься так, кто-то обязательно умрёт.

Кристине семнадцать, она здесь за разврат — спала с учителем физкультуры в прошлой школе. И с трудовиком. Но трудовик был женат на директрисе, так что Кристину сослали в Сибирь перевоспитываться. Мы здесь все за разврат, за воровство, за наркотики, за то, что родителям надоело платить адвокатам. Но общаюсь я только с Кристиной, потому что она моя соседка, и она норм. И с Кириллом, красивым и пустоголовым парнем. Он тут из-за наркотиков и алкоголя. Иронично, что именно он может пронести в интернат абсолютно все.

— Никто не умрёт, — я потягиваюсь, сладко, как кошка после долгого сна. — Просто сегодня у меня сеанс с Дмитрием Борисовичем. И я хочу его немного развлечь.

— Развлечь? — Кристина поднимает бровь. — В прошлый раз ты «развлекла» Марину Ивановну до нервного тика. У неё глаз дёргался три дня.

— Марина Ивановна была душная, — я сажусь на кровати, поправляю ночную рубашку. — Она всё время говорила про «психоанализ детских травм». Я ей предложила проанализировать, почему её муж ходит налево.

— Ты злая, — Кристина качает головой, но в глазах у неё смех.

— Я справедливая, — я встаю и иду в душ. — Если человек не может справиться с правдой, ему не место в психотерапии.

Душ сегодня тёплый — чудо, случающееся раз в полгода. Я стою под струями, закрываю глаза и представляю. Как я войду в кабинет. Как сяду в кресло напротив. Как начну свою игру.

Дмитрий Борисович. Лет сорока, лысеющий, с брюшком. Носит очки в тонкой оправе и вечно поправляет галстук, когда нервничает. Я заметила это ещё в столовой: он поправил галстук семь раз за десять минут. Мой личный рекорд — прошлый психолог мужчина поправлял три раза. Этот его переплюнул.

«Значит, нервный, — думаю я, намыливаясь гелем для душа. — Нервный, женатый, с маленькими детьми. Наверное, даже не целовал жену последние полгода».

Я провожу руками по своему телу — грудь, живот, бёдра. Я знаю, что красивая. Не идеальная, нет. Нос с горбинкой, худые плечи, слишком острые ключицы. Но у меня есть то, что действует на мужчин. Я знаю, как смотреть. Как поправлять волосы. Как облизывать губы, якобы невзначай.

Сегодня я во всеоружии.

Столовая. 9:15 утра

Я вхожу в столовую, и все взгляды приковываются ко мне. Белая блузка, расстёгнутая на три пуговицы так, чтобы кружево бюстика было видно, серая юбка, которая задирается, когда я сажусь. Волосы распущены, влажные после душа.

Кирилл давится овсянкой.

— Ева, — Кристина смотрит на моё декольте. — Ты замёрзнешь.

— Мне жарко, — я сажусь к ним за столик, беру её кружку с чаем.

— Там на улице минус пятнадцать.

— А здесь плюс двадцать пять, — я отпиваю чай. — Где мой Дмитрий Борисович?

— Сидит в углу, — Кирилл кивает. — И уже поправил галстук раз десять.

Я поворачиваю голову. Психолог сидит за дальним столиком, один. Перед ним тарелка с кашей, но он не ест. Он смотрит в свой телефон, но я вижу, как его глаза бегают по сторонам. Он знает, что я здесь. Он меня боится.

— Иди, — Кристина подталкивает меня локтем. — Покажи ему, где раки зимуют.

— Невежливо, — я встаю, поправляю юбку и иду к его столику.

— Дмитрий Борисович? — я встаю напротив психолога.

Он поднимает голову, и его очки сползают на нос. Он поправляет их дрожащей рукой.

— Ева? — его голос как скрип несмазанной двери. — Привет. Садись, пожалуйста.

— Спасибо, — я сажусь напротив и скрещиваю ноги так, что юбка задирается выше колена.

Он краснеет. Отводит взгляд. Снова поправляет галстук.

«Игра началась», — думаю я.

— Вы не едите, Дмитрий Борисович, — замечаю я. — Не нравится каша?

— Нет, то есть да, — он мнётся. — Я просто не голоден.

— А я голодна, — я беру его ложку, поддеваю кашу и отправляю в рот. Нарочно медленно, облизывая ложку языком.

Он краснеет ещё сильнее. Я вижу, как на его лбу выступает испарина.

— Ева, — его голос срывается. — Может, мы перенесём сеанс? Я чувствую себя неважно.

— О, нет! — я делаю очень грустное лицо. — Я так ждала этого сеанса! Я кое-что хочу рассказать, мне снится постоянно один и тот жесон и мне важно знать, что это означает. Вопрос жизни и смерти. Давайте через пятнадцать минут в вашем кабинете.

— Хорошо, — он встаёт, слишком резко.

Уходит, чуть не споткнувшись о стул.

Я поворачиваюсь к Кристине и Кириллу. Они оба смотрят на меня с открытыми ртами.

— Что? — я пожимаю плечами. — Я просто спросила про кашу.

— Ты монстр, — говорит Кирилл.

— Я знаю, — я допиваю чай психолога и встаю. — Ладно, пора. Меня ждут.

Кабинет психолога. 9:30 утра.

Я стучусь.

— Войдите, — голос Дмитрия Борисовича звучит так, будто он сейчас заплачет.

Я вхожу. Кабинет маленький, душный. На стенах — дипломы в рамках. На столе — аккуратная стопка бумаг, чашка с чаем и коробка конфет. Он явно готовился.

— Садись, Ева, — он указывает на кресло для пациентов.

Я не сажусь. Я прохаживаюсь по кабинету, разглядываю дипломы.

— Вы учились в МГУ? — спрашиваю я. — Это престижно.