Терракотовые дни

В плену

«…Эх, туфли мои туфли, - думал Серега Колесник, глядя на носки своей обуви. - Туфли, купленные по случаю на толкучке в Воронеже. Как я разнашивал вас, как размачивал соленой водой где-то под Таганрогом. Помните ли вы, как шлепал веселый весенний дождь по брусчатке Владимирского спуска, и ручьи текли вслед за нами к Почтовой площади, к речному вокзалу. Помните ли вы, как выносили меня из-под облавы в Одессе? В Харькове я поставил на вас набойки, но одну потерял двумя неделями позже в Москве, и однорукий сапожник в Столешниковом переулке починил вас. Я обувал вас и шел на дело в стольких городах, что сейчас даже не могу припомнить их названий. Сперва я носил эти туфли, потому, что в них было удобно. После – обувал на фарт. И мне действительно везло – меня ловили, но я бежал, в меня стреляли, но не попадали. Вот уже стерлась подошва. Ниточка сгнила, отошел верх, и туфли незаметно, тихо просят каши, и лужи надо обходить, чтоб не замочить ноги. Сносил я их, стало быть. Надо будет искать им замену – если жив останусь. Ну а сейчас – помогите мне, выносите меня отсюда, выносите…»

Но нет – он остался на месте. Колесник понюхал рукав рубашки. Обычно чистоплотный, насколько это возможно, сейчас Колесник был противен сам себе. Рубашка, которую месяц назад стирали в ленинградском «Метрополе», сейчас пропиталась потом, дешевым табаком, что курили прочие заключенные в следственном изоляторе… Когда это было? Две недели назад? А, кажется, вечность прошла, жизнь промелькнула.

-//-

Попался он тогда по-глупому. Хотя как можно было бы попасться умно? Любая ошибка – это глупость, ошибка профессионала, матерого вора – глупость, возведенная в степень. Ловили какого-то карманника – паренька лет шестнадцати, гнались всем миром.

Колесник увидел погоню, а карманника – нет. Поэтому решил – гонятся за ним. Рванул.… Говорил же себе – нервы ни к черту, собирался выправить себе документы знатного животновода, подлечиться в Кисловодске, заодно пощипать разомлевшую на солнце публику. Не вышло…

Было бы смешно, если б не было печально: желторотый щипач ушел, а он, знаменитый Серега «Колесо» Колесник, был загнан в угол, отловлен. Милицейское начальство долго не верило в свою удачу. Но чего уж – портреты Колесника имелись в каждом отделении. Да и сам Серега не скрывал, что он – действительно он.

- Ну что, Колесо, попался? – язвил на допросе капитан милиции. - Катался по свету и докатился? Теперь впаяем тебе от сих до сих, пропишем ижицу…. Запрем в Сибирь. Ну, что скажешь, Серега?..

Серега только кивал, сказать было нечего. Да, действительно, попался, действительно, впаяют, пропишут. Попытаются во всяком случае. Он писал чистосердечные признания, изводил кучу бумаги, пальцы с непривычки ломило, от чернил они стали совершенно синие как у школяра. Опера читали и удивлялись:

- Ну, надо же. И это ты сделал, и это…. А там ты как ушел?

- В бабушку переоделся, - пояснял Серега. - Cгорбился, мукой притрусил и все дела…

- Ну, ты даешь! А Кирова, случайно, не ты грохнул?

Дежурную шутку присутствующие в кабинете встречали громким хохотом. Колесник печально улыбался и качал головой:

- Нет, на мокрое не подписываюсь…

Но хотя Колесник и писал чистосердечные признания, он ни на секунду не задумывался о последствиях, не верил, что отправится на стройки социализма, в Сибирь, где народ не сколько работает, сколько мрет. Он верил в чудо, верил – что-то случится. Колесник часто сталкивался с чудесами, ходил с ними рядом, сам творил их, и порой был убежден, что он сам – чудо. И, действительно – произошло.

Где-то далеко началась война. Времена были неспокойными – страна то и дело с кем-то воевала. Казалось: ничего особенного, битвы отшумят где-то далеко, заключенные останутся в своих камерах. Но нет – каток истории сорвался и несся сюда, сметая все на своем пути. Дело началось с самого опасного контингента, социально чуждого. Политических, врагов народа или отправили этапом на восток, или расстреляли в подвале, а тела ночью вывезли куда-то на грузовиках. Остальных, уголовников выгнали в тесный тюремный дворик. К ним вышел милицейский капитан, начальник тюрьмы, и артиллерист с петлицами полковника.

- Товарищи заключенные, - на правах хозяина начал начальник тюрьмы, - как социально близкому элементу, Родина предоставляет вам возможность искупить свои преступления. Смыть все подозрения кровью своей и врагов. Оголтелый враг вторгся на наши земли, но наша победа близка. Противник будет разбит!

- Товарищи!.. – начал полковник, набрав побольше воздуха, но так и не нашел ничего лучшего, чем крикнуть. ─ За Родину, за Сталина!

- Ну что скажете, граждане преступники? – переспросил капитан.

Преступники не сказали ничего начальству, но загудели меж собой. Лишь перепуганным голосом крикнул кто-то из задних рядов:

- Невиновный я… Я не хочу умирать!

Ответом ему был негромкий и печальный смех. Улыбнулись комбриг и капитан. Тоже печально, лишь краешками губ.

- Короче, дело к ночи… - подытожил капитан. - Утром опять задам это вопрос. Насильно принуждать не буду. Но настоятельно советую – соглашайтесь… Второго такого случая может не быть.

-//-

А где-то далеко война.

…Их разбудили ночью, послали в атаку. В бой безумный, жестокий, дерзкий. Командир батальона, молодцеватый майор, выпрыгнул из окопа первый, сжимая в руках карабин. Немного постоял на бруствере, наверное, своим примером показывая: видите, ничего страшного. Но так и ничего не сказал, а лишь махнул рукой: за мной! Старшина бежал за майором – спина командира казалась достаточно широкой. Опять же, майор, вероятно, знал куда бежать. Бежали быстро, стараясь не шуметь, пригибаясь к земле насколько это можно. И действительно – почти всю нейтральную полосу пробежали незамеченными. Но все же немцы услышали, подняли тревогу. Вверх взмыла осветительная ракета, залив предполье дрожащим мертвенным светом. Атакующие стали видны как на ладони. В ту секунду майору и старшине оставалось буквально несколько метров до немецкого пулеметного гнезда. Пулеметчик кинулся к оружию, когда уже весь мир ему закрывало тело майора. Немец успел нажать на спуск, расколол тишину, разбудил всех на многие километры вокруг.