Терракотовые дни

Прибытие Ланге

А ночью стреляли…

К околице поселка подошла группа, пробивавшихся из окружения. Вероятно, хотели просить у местных одежду и еду, но нарвались на патруль.

Завязался бой.

Бойко слушал звуки перестрелки, считал оружие по выстрелам – щелчки винтовок, кашель немецких пистолет-пулеметов. C тяжелым астматическим хохотом заработал пулемет – по звуку вроде бы немецкий, но патроны явно берегли. Трофейный?..

Владимир даже вытащил из сена карабин. Но оттянул затвор, посмотрел на одинокий патрон и вернул оружие назад.

К немцам подтянулось подкрепление, однако окруженцы, пользуясь темнотой, уже выходили из соприкосновения.

-//-

Ранним утром из-за холма вылетел самолет. Шел он так быстро и низко, что застал врасплох зенитчиков. Они рванули к орудиям, крутанули маховики наводки, но остановились – на фюзеляже хорошо было видно черные кресты.

Самолет пронесся над аэродромом, сделал круг, выпустил шасси и пошел на посадку.

От касания о бетонку задымились колеса, взвизгнули и раскрутились. Самолет пробежал по дорожке, замедлился и со скоростью обычного автомобиля подъехал к командному пункту.

Прибывших вышел встречать гауптман, но к самолету идти не стал - остановился, оперевшись локтем на перила крыльца.

На самолете откинулся люк, оттуда выпрыгнул пилот. За ним на землю спустился человек в штатском.

Гауптман вальяжно пошел навстречу, предвкушая, какой разнос можно устроить пилоту за провоз на самолете посторонних.

Но посторонний себя таковым не считал – вышел вперед и резко выбросил руку в салюте, поднялся на носках, со щелчком свел каблуки туфель. Меж тем приветствие получилось у него вальяжным, будто кроме руки и ног мышцы расслаблены. Эта расслабленность и испугала дежурного – так обычно здоровались люди штатские, но обличенные властью. Те, которые из военной атрибутики берут то, что им нравится – звания, власть, но брезгуют муштрой.

Гауптман напрягся и выдал наиболее щегольской салют, на который был способен: выбросил руку, будто в ударе, напрягся струной, привстав на носки, стал на полголовы выше. И тут же расслабился.

В то же время прибывший из внутреннего кармана пиджака достал свои документы, подал их встречающему.

Гауптман с облегчением выдохнул – человек, действительно, являлся сотрудником Рейхсканцелярии, но принадлежал не к самому плохому отделу. Прилетевший в Миронов был человеком Артура Небе, шефа cripo, и хотя носил звание гауптштурмфюрера СС, на самом деле был сыщиком, чей удел гонять воров, ловить насильников и убийц. Никакой политики: работа - есть работа.

Почувствовав облегчение, гауптман стал любезен без меры, сперва он указал пилоту, что он привел самолет не на тот аэродром. Дескать, взлетайте, летите вдоль реки, до моста, затем – направо, а там уже недалеко. А господину гауптштурмфюреру лучше не лететь – отсюда до комендатуры ближе. Вот минут через десять туда грузовик будет ехать. И если ему так будет угодно…

Гауптштурмфюреру[1] было угодно.

Самолет снова заревел двигателями, развернулся, разогнался, ушел в небо, качнул крыльями и улетел на северо-восток. Прибывший тоже на аэродроме не задержался – уже через полчаса он спрыгнул у дверей комендатуры.

Но час был ранний, в комендатуре еще никого не было, и утро он встретил, болтая с охранниками.

Затем представился военному коменданту города: прибывшего гауптштурмфюрера звали Отто Ланге. После зашел к оберстгруппенфюреру СС Теодору Штапенбенеку, предъявил рекомендательные письма. Тот был откровенно не рад знакомству. В Миронове и его окрестностях без того действовала уйма служб безопасности – на город базировалась жандармерия, армейская тайная полевая полиция, абвергруппы, в крупных городах имелись чины Гестапо.

Комендант выделил Ланге кабинет – на третьем, пустовавшем доныне, этаже.

Ланге отметился у квартирмейстера, получил для жительства комнатушку в общежитии. Взяв матрац и дойдя до комнаты, Ланге тут же завалился спать.

Первый рабочий день был завтра.

До него еще надо было дожить.

-//-

Все с тем же тазом, залепив дырку тряпкой и глиной, Бойко ходил за водой. Здоровался с бабками у колодца. Те тоже кивали в ответ, но разговоры свои прекращали, отходили в сторону.

Бойко руками ломал забор палисадника, затем этими дровами топил печь. Горячая вода казалась сытной.

Даже стоя в стороне, он отлично слышал, о чем говорили бабы. Порой какие-то куски разговоров доносились до него из соседских дворов, с улиц.

Немцы утверждали свой порядок – арестовывали там, устраивали на евреев облаву здесь, где-то проводили обыск. Искали цыган, ловили бродяг, зачищали поля от окруженцев. Порой приходили и на поселок, один раз перевернули по доносу дом всего за квартал от убежища Владимира.

Но странное дело: его не трогали. И Бойко только догадывался почему. Он не входил ни в одну схему: он не был евреем, не был своим, но вроде бы и не казался чужаком. Он не был никому нужен. И радоваться этому или нет, он не знал.

Но все же через несколько дней, когда он набирал воду, бабки вдруг разом замолчали и разошлись брызгами. Бойко слышал – кто-то подходит к нему со спины. Идет спокойно и даже вальяжно, обут в сапоги.

Уйду, - подумал Бойко. - Ну их всех в болото. Сейчас ударю и уйду.

Мешали семечки в руке. Что с ними делать – выбросить на землю или ссыпать в карман? Нельзя – станет видно, что он заметил, надумал что-то. Всю жменю он отправил в рот: если что – можно плюнуть в лицо. Потрогал края таза – им можно было ударить…